Спасибо вам, люди! Искренние истории - Кучеренко Елена

Он зачитал бабуле имена святых, чья память тогда праздновалась. Свободы в святцах ведь нет. К его огромному удивлению, она пожелала креститься в честь мученицы Асклипиодоты. Отец Евгений предлагал ей прожить новую счастливую христианскую жизнь хотя бы в качестве Апфии, которая тоже была в тот день.

– Городок у нас маленький, люди простые. Асклипиодоту могут и не понять. А Апфия хоть и тоже не какая-нибудь Маня, но хоть выговорить можно, – взывал он к остаткам бабушкиного рассудка, в которые он и сам слабо верил.

На что старушка объяснила, что, будучи в миру Свободой, грех для христианской жизни выбирать менее изысканное имя. Да и Асклипиодота в переводе с греческого – дар Эскулапа. А врачи ей давно как родные. И лукаво подмигнула отцу Евгению слезящимся глазом. «Вот Ваське сюрприз будет», – добавила она…

– Бабуль, опять в больницу? – раздраженно спросил Егоровну за пару дней до того гипертонического криза и последующего крещения приехавший по ее звонку тридцатилетний внук Петя. – Или сразу прощаться будем? – И по привычке начал искать ее полис.

– Больница, внучек, подождет. Сначала в парихмахерскую.

Старушка задумчиво рассматривала в зеркале реденькие седые волосики и торчащий недощипанный ус.

– Надо же что-то с этим делать. И вот еще, мне бы в магазин, а то надеть нечего.

– Эээээ… Нуууууу… Аааа… Кхе…

И не найдя больше, что еще такого, подобающего моменту, сказать, двухметровый Петя тихо опустился на диван.

Вечером на экстренном семейном совете он рассказывал пораженным родственникам, что на его глазах Свобода Егоровна, всегда думающая только о смерти, покрасила в парикмахерской скромные остатки былой шевелюры в платиновую блондинку. Потом прикупила себе несколько платьев и красные туфли. И палки для скандинавской ходьбы.

На Петин робкий аргумент: «Бабуля, ты осторожней с деньгами, это же неприкосновенный похоронный запас», – лишь легкомысленно отмахнулась. А на просьбы все же заехать в больницу, ведь все так странно и необычно, а в это время дня ей всегда плохо, отвечала решительным отказом.

– И даже ванночку для ног не сделала. А вместо настоя ромашки попросила сбегать в магазин за бутылкой вина, – закончил Петр рассказ и, наслаждаясь произведенным эффектом, победно оглядел находящихся в комнате.

На следующий день к дому Свободы Егоровны Коноваленко подъехала машина, в которой сидели ее дочь и Петина мать Ирина, двое сыновей Аким и Степан, троюродная внучка-хиппи Ульяна и знакомая медсестра-пенсионерка Тарасовна с аптечкой – вдруг что.

Пока взволнованные родственники решали, кому подниматься к бабуле в квартиру, она сама выпорхнула на улицу.

– Оба-на! – крякнула внучка. И добавила еще несколько непереводимых фраз.

– Во мамка дает! – хором прохрипели сыновья.

Медсестра Тарасовна порылась в аптечке и что-то положила себе под язык. Ветхозаветные деды у подъезда прекратили долбить своим домино, а самый старый, Петрович, встал на единственную ногу и оправился.

Старушки на лавочке, некоторые из которых были младше Егоровны, от неожиданности забыли ее обсудить и молча смотрели вслед. И шлейф духов раздувал их немолодые ноздри…

А та с весенним выражением лица легко летела куда-то по улице. Как будто не семьдесят ей с лишним, а семнадцать. «Цок-цок-цок», – игриво стучали по мостовой красные туфельки на небольшом каблучке. Под цвет кокетливого платья. И так ловко перебирала варикозными ногами Егоровна, будто все последние годы не умирала ежедневно, а ходила по подиуму.

Ветер шевелил новую прическу «под Мэрлин Монро», на лоб спадала лихая прядь, и она изящным жестом наманикюренной руки откидывала ее с лица. И улыбалась этому ветру, деревьям, цветам, одноногому Петровичу, себе… И сверкали и переливались на солнце золотые зубы.

– Интересно, деньги ее еще на месте? – задумчиво пробормотала дочь Ирина. – А то старики с возрастом чудят… Так… Поехали за ней. Только тихо.

Путь Свободы Егоровны лежал на бульвар Роз. Так его называли, потому что на всем его протяжении росли розовые кусты самых разнообразных цветов, сортов и размеров. Оглядевшись по сторонам, она порхнула к одной из лавочек и замерла, взволнованно теребя руками маленький ридикюльчик.

Навстречу ей медленно поднялся старик в военной форме. Одной рукой он держал букет цветов, а другой опирался на палку. Дедуля тоже замер и восхищенно смотрел на эти белые локоны, красное платье, старомодный ридикюль.

– Ну как? Как я вам? Вам нравится? – трепетал в глазах Егоровны немой вопрос.

– О! Вы восхитительны! – посылал он ей ответную волну флюидов.

Старик что-то сказал, старушка смахнула слезу. Бонтонным движением он вручил ей букет, Егоровна прижала его к губам. Дедуля порылся в кармане галифе и выудил оттуда какую-то маленькую коробочку. Он открыл ее, смущенно покашлял в кулак и протянул Свободе. Та достала из ридикюльчика очки, нацепила на нос, всмотрелась, еще всмотрелась, еще и еще… Ахнула, прижала одну руку к груди, другой прикрыла глаза. Мол: «Не могу, держите меня семеро!..» А потом протянула обе руки деду.

Да-да-да!!! Вы поняли. Свобода Егоровна Коноваленко влюбилась! Как девочка!

Это было то небезопасное для ее почтенных лет и давления шекспировское чувство, когда посреди улицы вдруг начинаешь петь «И Ленин такой молодой…», когда душа уходит в пятки, в животе порхают бабочки, а с лица не сходит идиотская улыбка и хочется весь мир обнять… Даже родственников… И похоронного агента, который уже давно караулит у дверей.

– Как романтично! – прошептала прильнувшая к стеклу машины внучка-хиппи.

Медсестра Тарасовна всхлипнула и опять положила что-то себе под язык. Аким и Степан закурили.

Старик со старушкой, взявшись за руки, опустились на лавку, и она положила ему платиновую голову на плечо. Ближайший розовый куст скромно закрыл бутоны.

– Это что такое, я не пойму? Это что за эротика? – вопрошала Ирина.

Тарасовна, не найдя больше ничего подходящего в аптечке, громко разрыдалась.

– А это кто еще такие? – пробормотала Ирина.

Она только сейчас заметила, что из-за скромного розового куста за влюбленными также наблюдали два здоровенных лба и крохотная женщина в платочке, которая едва доходила им до плеч.

– Так, чего рты раскрыли? – накинулась она на Акима со Степаном. – За матерью следит непонятно кто, а они расселись. Идите узнайте, в чем дело.

– Мужики, огоньку не найдется? – как можно индифферентней спросил Степан у лбов.

– Тсссс… Шшшшшш, – угрожающе зашипела кроха.

Лбы замахали руками, а один даже показал огромный кулак. Аким показал в ответ. Ситуация накалялась.

– Что вам, собственно, нужно от нашей бабушки? – пропищала из-за спин дядьев троюродная внучка-хиппи.

– Вообще-то это наш дедушка, – хором рявкнули лбы.

– Таки выследили, – раздалось из-за куста.

И дедуля раздвинул палкой ветки.

Уже полчаса на бульваре Роз проходил несанкционированный митинг, организаторами и главными участниками которого были Ирина, Степан, Аким, хиппи Ульяна, Тарасовна с аптечкой, лбы Ваня с Вовой – братья-близнецы и внуки романтичного дедули, которого, кстати, звали Василий Матвеевич. А также крохотная Антонина Васильевна – дочь деда Василия и мама лбов. Женщина благочестивая и набожная.

Влюбленным была отведена роль зрителей и слушателей.

– Как вам не стыдно! – кричала Ирина на старичка. – Пожилой человек, а туда же. Думаете, если бабушка на ладан дышит, то можно и облапошить? Знаем мы таких… С цветочками… Пронюхали, что у умирающего человека капиталец имеется, и давай охмурять этим своим… Как его… НЛП!

– Я вообще-то еще не… – попыталась возразить Свобода Егоровна, поправляя прическу «под Мэрилин Монро».