Спасибо вам, люди! Искренние истории - Кучеренко Елена

Это был Вова. Такого от него еще никто не слышал.

– Не смей?! А вот посмею!

Генка разозлился и отвесил плачущей Маше еще и пенделя.

И тут Вовка налетел на него и начал изо всех сил, как-то по-девчачьи, колотить своими слабенькими кулачками ему в грудь. Генка сначала даже опешил. А потом схватил мальчика за грудки, поднял над землей и откинул в сторону. Был он намного выше и сильнее.

– Да я ж тебя сейчас, хиляк… Мужики, идите-ка сюда, сейчас котлету из него будем делать.

Генкина свита подошла. И правда сделали бы котлету – «старший приказал», – если бы не какая-то бабушка на лавочке:

– А ну перестаньте! Все на одного! Сейчас милицию позову. – И угрожающе замахала на них палкой.

– Ладно, готовься…

Разозленный Генка пошел прочь, но потом вдруг вернулся, сорвал с Вовки очки и бросил на землю. Они упали как раз Женьке под ноги.

– А я тогда смотрел на все это, – рассказывал нам отец Евгений, – и молчал. Мне и Вовку жалко было, и на его месте оказаться страшно. Кто я? Сын уборщицы. И кто Генка? Отвернется он от меня, и все. Хотелось сделать что-то такое, чтобы Гена понял, что я с ним. И я наступил на эти несчастные очки. Трусом и дураком был. До сих пор этот хруст помню. И как Вовка охнул и глупо заулыбался сквозь слезы. И начал щурить свои глазенки…

Когда гоп-компания уходила, Женька обернулся. Вова ползал по земле, шарил руками, как слепой котенок, и собирал остатки своих очков. Ему помогала Маринка. А рядом жалобно всхлипывала крохотная Маша.

Генка с друзьями Вовку избили. Не так чтобы сильно – все же милиции опасались, – но чувствительно. Подкараулили после школы и намяли бока. Чтобы не смел на «реальных пацанов» рот открывать. И издеваться стали изощреннее. Дневник в школьном толчке топили, собачье дерьмо в ранец подбрасывали… Много всего было… Зачем? Слабый ведь, ответить не может. Только плачет. Очки свои склеенные, убогие с кончика носа пальцем вверх двигает. Смотрит сквозь них растерянно. И улыбается как дурак сквозь слезы.

А однажды решили пацаны, что Вовка – конченый псих. Задали им к 8 Марта учить какое-то стихотворение про маму. Вызвали Вовку к доске, он два слова сказал и разревелся. Как девчонка.

– Гля, маменькин сынок! – заржал Генка. И Женька с ним. – По мамочке соскучился?

Прямо на уроке, как тогда во дворе, кинулся на него Вовка с кулаками. Хорошо, учительница вовремя остановила.

– Не, ну точно псих. А вроде тихий, – сделала вывод Генкина компания…

Через месяц Вовка из класса ушел, и о нем вскоре все забыли.

Нет, Женька еще помнил какое-то время. Не совсем гнилой он мальчишка был, хоть и дурной. То и дело скребли кошки на душе, предательски покусывала совесть. И чувство такое было в груди… Неприятное. Тошнотворное. Как будто гнойник никак не прорвется.

«Надо было извиниться хоть на прощанье», – шептало сердце.

– Да ладно, все равно говорят, что он уехал. Я его никогда и не увижу больше, – успокаивал себя Женька. – Забыли…

Шли годы… Женька вырос, поумнел, стал милиционером. Хорошим. Хоть и звали его здесь «Женька-мент», но уважали. Справедливым он был и честным.

По этой причине из милиции и ушел. Не мог нищих старушек-торговок обирать и начальнику в конверте дань приносить. Помнил, как тяжело мать его растила.

Да… Очень он изменился. Проходит дурь, и из мерзких подростков нередко вырастают хорошие люди. И жалеют о глупостях, которые творили. Жалел и Женя. Вовку-очкарика часто вспоминал. Но что было, того не вернуть.

– Не увидимся больше – пора забыть.

А потом к вере пришел. Это отдельная история. Семинарию окончил. И вот он уже не Женька-мент, а отец Евгений, настоятель маленького храма в маленьком городке. Любимый всеми. И мной тоже. Есть за что его любить. Редкий он священник. Мало таких даже среди самых лучших.

Рассказывал нам с Верочкой все это отец Евгений, как будто исповедовался. Уже и вино закончилось, и на улице стемнело. Он все говорил. И движение у него такое есть – лицо ладонью вытирает. Как будто мысли плохие, воспоминания прогнать хочет. А они не уходят. Память – жестокая штука. А потом замолчал. И мы молчали…

– Так вы же про святого, которого исповедовали, хотели… – нарушила тишину Верочка.

– Я и рассказываю про святого, – поднял на нас глаза отец Евгений.

И столько в них было боли – не передать.

Этот человек появился у них в храме чуть больше месяца назад. Невысокий, худенький. Очки на кончик носа съезжают, и он их пальцем поправляет, смешно закидывая голову назад. И улыбается глупо. Его толкнут, а он улыбается. Было видно, что человек болен.

– Исповедовался у меня несколько раз. Понял я, что болезнь его в храм и привела, – говорит отец Евгений. – Рак у него был. Каялся искренне. В чем – не ваше дело. Но кто он и что – много не рассказывал. Да и не нужно было. Грехи свои видит человек, и хорошо. Запомнил я, что его Владимиром звали. Потом пропал тот Владимир. В храме особого внимания не обратили – залетный же человек. Может, уехал куда.

А в тот день, с которого я начала, позвонила в храм жена Владимира:

– Умирает в больнице. Немного ему уже осталось. Просит исповедать и причастить.

Отец Евгений опять вытер ладонью лицо. Второй раз… Третий… Но не уходили безжалостные воспоминания.

– Он уже еле говорил, но старался все вспомнить, всю душу наизнанку выворачивал. Каждую соринку хотел напоследок отковырнуть. Причастил я его, попрощался и уже пошел к выходу.

– Отец Евгений, а вы меня не узнаете? – раздался сзади тихий голос. – Нет? А я вас сразу узнал, еще когда в первый раз в храм пришел. Рад был, что вас увидел. Священник вы теперь – как же это хорошо. Вовка я, Вовка-очкарик. Хиляк.

И улыбнулся. Как будто извинялся за свою нескромность.

– У меня в тот момент земля из-под ног ушла. Больше всего мне хотелось исчезнуть, раствориться, сгореть со стыда прямо здесь, в больнице… Хруст очков, на которые я наступил, в ушах стоял… Дерьмо то собачье в его ранце прямо смердело. Как били мы его, идиоты малолетние, – всё перед глазами. А он не жаловался никому. Терпел, молчал. Бабушка его даже в школу ни разу не пришла… Улыбка та его вечно виноватая.

Отец Евгений долго стоял тогда на коленях перед кроватью умирающего Владимира. Каялся, прощения просил. А тот только смущенно улыбался:

– Да что вы, батюшка, я давно забыл все. Мне тогда вообще не до того было… Да и не достоин я, чтобы священник на коленях…

А в то время Вовка приехал жить к бабушке, потому что его мама умирала от рака. Была уже последняя стадия, и отец ухаживал за женой дома. Не хотели они, чтобы мальчонка все это видел. Вот и отправили его подальше.

Очень любил Вова свою маму, понимал, что происходит. То плакал, то улыбался растерянно, как бы спрашивая, почему так. «Почему моя любимая мамочка, такая красивая, молодая, ласковая, добрая… Почему она болеет? И бабушка вот с папой говорят, что умрет. Я слышал. Почему? Кому это надо? Неужели мы больше никогда не пойдем с ней в парк? Она не будет кружиться со мной на карусели и смеяться как девчонка. И не обнимет на ночь: “Спи, мое солнышко, спи, любимый…” И так хорошо было засыпать у нее на плече… Не позовет: “Сыночек, иди обедать”… Как же вкусно она готовила…»

Вовка чувствовал, что не будет этого уже никогда. Но не хотел верить…

А улыбка так и приклеилась к нему на всю жизнь. Добрая, непонимающая, растерянная детская улыбка.

Может, и обидно ему было, когда издевались над ним, – конечно, обидно. Но больше он переживал за маму. Потому и разревелся тогда у доски. И кинулся на Генку с кулаками. А потом мама умерла, и отец забрал сына домой. И исчез Вовка из Женькиной жизни.