Ненужная жена. Хозяйка гиблой долины (СИ) - Дар Айрин

Только последний раз я могла проделать подобное лет в тринадцать, когда занималась танцами. Сейчас это дела давно минувших дней, да и тело, которое помнит растяжку, бесследно исчезло.

Терпеливо ждём пока главная прачка решит возникшую проблему, а пока наблюдаю за происходящим. У больших медных чанов, разместившихся на треногах, стоят девушки, помешивая что-то большой ложкой. Или это какая-то палка. Я не сильна в обустройстве подобных мест. Стирка для меня бывает быстрой и деликатной. Предпочитаю 40 градусов и глажку. Но здесь, увы, вместо удобных стиральных машин — женские, разъеденные тяжёлой работой руки, вместо гелей и порошков для стирки — щёлочь.

«Ашкай, что они делают?»

Нагревают бельё в щёлочи, чтобы лучше удалять загрязнения. А потом достанут и будут выбивать грязь рубелем и скалками.

«Из чего делают щёлочь?»

Лучше всего для приготовления подходит зола, полученная при сжигании древесины, особенно березы. Если соединить золу с водой и нагреть, кипятить от трёх до пяти часов — выйдет хороший щелок. Чем дольше вываривать, тем он более концентрирован. Но и без кипячения можно получить его, лишь залив золу водой на неделю. Всё дело в его эффективности. Также можно использовать золу от сжигания других лиственных пород деревьев, но березовая считается наиболее предпочтительной. Её просеивают от углей и прочего мусора, а затем уже используют.

А как же мыло?

Партиями сюда завозят мыльнянку, корни которой при взаимодействии с водой образуют пену. А ещё мыло варят на травах с жиром и золой. Используют растения, которые помогают избавиться от запаха вина и мяса — это ромашка и хвоя. Для лан-лаванда и мята, аромат весны и чего-то лёгкого. Даже картошка и горчица способны отчистить одежду, а ромашка прекрасно отбелит.

Вспоминаю, как бабушка делала порошок из конского каштана, говоря, что это натуральное средство для стирки. Около дома у неё росло три больших дерева, и в период урожая мы собирали колкие шарики, чтобы открыть их, вынимая коричневый плод, освободить от оболочки и высушить. Затем на старой советской мясорубке она перекручивала каштаны, а полученным порошок заливала водой. И, к моему удивлению, он давал пену!

— А ну за тряпки, тунеядки, — прикрикивает главная, и я вспоминаю, что слева перепалка. И снова кипит работа, а к нам, переваливаясь, как утка, спешит прачка.

— Вот, Жуда, пополнение тебе, — обращается к ней Гейла, и та критически осматривает нас, кривя лицо.

— Больно тощие, — выносит вердикт.

— Ну тогда могу их отправить туалеты чистить, — тут же соглашается наша провожатая, намереваясь уйти, и во мне рождается отвращение. Отличная работа, ничего не скажешь. Но Жуда тут же ловит локоть Гейлы, становясь куда сговорчивее.

— Да возьму я, возьму, — говорит так, словно мы к ней не работать пришли, а на кровати лежать. — Уж и сказать ничего нельзя.

Арнц покидает нас, быстро удаляясь, а я слышу первый приказ.

— Сидеть, сложа руки, некогда. Работаем быстро и хорошо.

Жуда оглядывается куда-то назад, словно выбирает, куда именно нас разместить. Не спрашивает имён, словно уверена, что это и не нужно, потому что у нас просто нет шансов выжить.

— Так, сегодня есть желающие на реку? — кричит, и разом все замирают, будто она спросила что-то ужасное. — Тогда сама назначу. Майла, Хризетта, Аолия и Эула. И вы тоже, — добавляет, глядя на нас. — А теперь туда, — тычет в сторону котлов, где прачки выбивают скалками бельё. — Берите корзины, а я позову стражей.

Дёргаю Луфу за собой, не понимая до конца, зачем нам стражи. Неужели, они будут стирать? Но ответ скрыт в другом. Как только выбираемся в подмокших платьях, потому что сперва следовало отжать большие простыни и одежду, прежде чем укладывать её в корзины, отчего те становятся невыносимо тяжёлыми, встречаемся с четырьмя стражами.

Они становятся через двух девушек, и мы под тяжестью чужого белья отправляемся по дорожке, которая внезапно оканчивается зданием. А потом ступени ведут куда-то вниз. Идти с тяжёлой корзиной невыносимо сложно, учитывая, что локти касаются стен, а ступени из камней довольно скользкие. Пару раз на меня налетает Луфа, а я падаю на идущего впереди стража. В конце концов он отнимает у меня корзину, а мы с Луфой несём её за две ручки. Здесь есть свет, и не сразу понимаю, что это небольшие кругляши, приклеены к стене. Подобие наших светильников, только в них магический исток, а не батарейки.

Наконец, дорога становится ровной, и когда выбираемся на свет, невольно щурюсь. Перед нами довольно бурная река, у которой девушки ставят корзины и принимаются за полоскание. Слежу за ними, повторяя то же самое. Подол платья намокает, когда волна приходится на мои ноги. Луфа работает куда лучше меня. У неё всё же есть опыт в этой области. Позади стражи посмеиваются, но я не хочу оборачиваться, чтобы узнать, над чем именно.

Поднимаю голову, замечая на другой стороне человека. Всадник на лошади стоит вдалеке, смотря на нас.

«Кто это, Ашкай?»

Его имени не знает никто, его лицо скрыто под маской. Он тень Готтарда: карающая и дарующая милость. Он твоё спасение и твоя погибель.

Хмурю лоб. Что это за загадки такие? Неужели нельзя объяснить простым языком? Но как только намереваюсь переспросить, что-то резко дёргает меня вперёд, и я оказываюсь в ледяной реке.

Глава 23

Теперь, когда сижу, подрагивая на камне, обнимая себя руками, осознаю, для чего стражи. Рядом на берегу замерла, смотря в хмурое небо большими тарелками глаз, то ли рыба, то ли осьминог, которая чуть не стала причиной моей смерти.

— Новенькая что ли? — наконец, интересуется тот, кто рядом, пока спасший меня выливает воду из сапога. — Небось, не слушала, что Рудая говорила.

— Вчера прибыли, — говорит кто-то за его спиной. — Зря ты её спас, кажется Угий за неё платил на выбывание, — тут же добавляет. И спаситель косится в мою сторону. На вид ему около сорока. Седые волосы покрыли почти всю голову. Поджарый и сильный, только глядит сурово.

— За работу, — приказывает, — чего расселась?

Словно я виновата в том, что произошло. Луфа заканчивает со своим бельём и принимается помогать мне, а я слышу за спиной смешки от прачек, будто я — эрдана и не привыкла марать руки.

Знали бы они, как близки к истине.

Всадника нет, как и не было. Выжимаю бельё вручную — ткань тяжёлая, мокрая, не меньше семи килограммов. Пальцы сводит от холода, они не хотят подчиняться. Хорошо, что «сестра» рядом. И уже не уверена, кто за кем присматривает.

Солнце так и не показывается из-за туч, а мелкий дождик моросит, только теперь мне уже всё равно. Я промокла до последнего нитки.

— Ты осторожнее с каплами, — советует более добродушный страж. — Не всегда успеваем прачек отбить. А этот к тому же ядовитый.

Каплами здесь называют вот таких страшилищ, что обитают в реках, и Рудая должна была провести инструктаж с новоприбывшими на счёт опасностей, которые могут поджидать на каждом шагу. То ли ей было некогда, потому что она разбиралась с заражённым, то ли это было сделано нарочно. Не знаю, но, кажется, у меня возникла новая фобия.

Снова отправляемся в путь с мокрым бельём. И сейчас оно ещё тяжелее, будто впитало всю усталость замка. Идём в тишине, лишь корзины скрипят да шуршат подошвы по камешкам. Подниматься вверх куда сложнее, и я справляюсь с задачей, смешивая пот с прохладой платья. И когда думаю, что нам дадут отдых, Жуда приказывает развешивать бельё на натянутые между покосившимися столбами верёвки.

Когда всё высохнет, гладим — не утюгами, нет. Здесь рубели и катки: тяжёлые деревянные валики, выглаживающие ткань до шелковистой плотности. А для тонких материй есть утюги — чугунные, с углём внутри, разогретые докрасна. Их следует держать в перчатках, обмотанных тряпками, и гладить с осторожностью, ведь ткани деликатные. Их немного, и даже представляю, кому принадлежит небольшая стопка белья — нашей экономке. Интересно, кому она демонстрирует эти белые шёлковые панталоны?