Я так испугалась, что едва не завалилась. Он подхватил меня, поймал: одну руку положил мне на поясницу, другой сжал плечо. Я снова поморщилась, и он ослабил хватку.
Он был выше меня почти на две головы, и мне приходилось неудобно задирать голову. Мы смотрели друг на друга.
— Мне нужно отойти, — покраснела я.
Император ничего не сказал, а потом и вовсе подхватил меня на руки, прижал к себе. Пока я ошеломлённо замерла на его руках, он сам отнёс меня в сторону леса, что обступал эту гору. Осмотрелся, поставил меня и ещё удостоверился, что я действительно могу стоять на двух ногах.
— Я справлюсь, — так же краснея, проговорила я.
Он кивнул и отошёл в сторону.
Когда я закончила и вышла, он снова подошёл ко мне, подхватил на руки и отнёс к тому месту, где я ночевала. Поставил передо мной бутыль с водой. Я с опаской на неё посмотрела.
— Там больше нет сон-травы. Давай я тебя полью — сможешь привести себя в порядок.
Я была ему действительно благодарна. Он лил мне воду на руки, я умывалась, протёрла шею, ключицы. И всё это — под его тёмным, немигающим взглядом, по которому снова невозможно было понять, о чём он думает.
Я решила не спрашивать его о том, что будет дальше. Почему мы до сих пор здесь, а не в его дворце, не в казематах или не в ближайшем городе.
Император помог мне сесть. Он передал мне бумажный небольшой свёрток, открыл, положил рядом — там был сыр, мясо и хлеб. Рядом лежал бурдюк. Я открыла его, понюхала.
— Там восстанавливающее средство на травах. Пей. Убивать я тебя не собираюсь, можешь не волноваться, — сдержанно проговорил император.
От этих слов меня накрыло неимоверное облегчение — даже аппетит появился. Я соорудила себе бутерброд, откусила его, а потом заметила, как на меня смотрит Его Величество. Он следил за каждым моим движением, и мне стало неловко.
Я отложила свой бутерброд и сделала бутерброд и ему: положила на хлеб кусочек сыра, потом мяса и передала. Он взял его из моих рук — так мы и завтракали.
Я всё косилась на большой свёрток, который заметила неподалеку. Когда мы закончили, он выбросил бумагу в костёр — она вспыхнула и тут же сгорела. Я сделала глоток отвара и передала императору, он сделал то же самое. А потом придвинул ко мне другой большой сверток.
— Одевайся. Нам нужно отправляться.
Я думала, император встанет и отойдет подальше, но он продолжал сидеть рядом и смотреть. Мне стало неловко.
— Не могли бы вы отвернуться? — спросила я.
— Нет.
Глава 20
Эрэйн
Предсмертные предсказания Оракула били набатом в голове, одно за другим, не давая ни передышки, ни возможности отмахнуться, но самым жутким из них было не про потери, интриги и мятежи, а то, что моей истинной не станет, и именно это выворачивало нутро сильнее всего.
Я и без того никогда по-настоящему не рассчитывал на то, что в Империи существует женщина, подходящая мне, и потому осознание, что она всё-таки была, что я её нашёл — и что сейчас её не станет, что я ничего не успею, рвало мне жилы изнутри, словно кто-то медленно и безжалостно тянул их на себя.
Я распахнул дверь, не видя ничего перед собой, шагнул на лестницу и начал подниматься выше и выше, почти не чувствуя под ногами ступени, пока не вышел на самую крышу башни. Подошёл к каменному трезубцу ограждения и сжал его, когти вошли в камень, как в масло, начали крошить его, оставляя глубокие борозды.
Я призвал всю свою магию, не сдерживая её, выбрасывая вверх единым рывком, и тучи резко набежали, завыл ледяной, безжалостный, порывистый ветер, становилось всё темнее и темнее, пока день полностью не утонул в ночи, молнии резали облака, а непогода накрыла дворец, скрывая его от мира.
Я раскинул руки.
Сколько лет я не оборачивался? Больше десяти, с тех самых пор, как покинул Гиблый лес, и только одна женщина в этом мире видела меня таким, Аннабель, та, что стала мне дороже родственных уз, та, что вытащила меня из когтистых рук смерти и вылечила истерзанное тело, когда меня сбросили, желая убрать как наследника Империи.
Девчонка, что чуть не свела меня с ума своим даром, но при этом выхаживала меня, не зная кто я. Нелюдимая, дикая, резкая. Сейчас она степенная леди, заботливая мать двоих сыновей и супруга моего лучшего генерала. Генерала Вересковых Долин.
Единственное, что она попросила за свою помощь, и то лишь после того, как я долго уговаривал, — это семью. Безродная сирота, сумевшая выжить маленькой девочкой в самом сердце Гиблого леса, хотела только тепла, любви и больше ничего. Она выбрала себе супруга и назвала его своим истинным, а я отдал её тому, в ком был уверен, что он сможет стать ей защитником и заслоном от всего мира.
Тело выкручивала непривычная боль, сухожилия рвались, кости расходились и перестраивались, боль была невыносимой, но это было ничто по сравнению с тем, что происходило сейчас в моей душе.
Я расправил огромные крылья и устремился вверх, грозовые тучи полностью поглотили меня, я летел обратно, и страх не успеть сжимал грудь.
Я держал курс на собственный лагерь, пусть Оракул и не подтвердила имя моей пары, но единственной, в ком я вообще мог почувствовать отклик истинной, была Ассоль.
Почему её кровь не запела сразу, где была её драконица, почему я не почувствовал этого раньше — вопросы резали сознание.
И уже у самого лагеря меня резко дёрнуло в сторону, словно кто-то схватил за нутро, это была не мысль, а чистая интуиция, звериное чувство. Я зарычал, не желая подчиняться и не желая идти в лагерь, и, прикрываясь грозовыми тучами, я летел без отдыха, но уже в совершенно другом направлении. Молнии били рядом, а я шёл по следу.
Когда я почувствовал запах крови — далёкий, но невыносимо притягательный, сознание заволокло яростью.
А потом я увидел её.
Совсем маленькую драконицу, чёрную, с едва заметным красным отливом по краям чешуи. Она лежала распластавшись, одно крыло было поломано, в неё вцепились лесные хищники, они рвали её тело, её плоть, а драконица даже не шевелилась.
Сознание заполнило одно — убить, уничтожить вейров.
А потом я подхватил безвольное тело драконицы, и мне казалось, что в этот момент не было ничего важнее, чем слушать бьётся ли её сердце. Я унёс её в пещеру, пытался привести в чувство маленькую драконицу, которая даже не превышала мой собственный рост.
А потом её тело начало меняться.
Такое количество ран, синяков, содранной кожи отзывались острой болью в моём собственном теле. И именно тогда пришло резкое, оглушающее осознание: сейчас, когда Ассоль смогла обратиться, я почувствовал связь.
Она моя истинная.
Моя сила.
И моя слабость одновременно.
Я встал на колено рядом с Ассоль, положил ладонь на тёплую, неровно вздымающуюся грудь и позвал, тем древним зовом, который слышат только истинные.
Живи.
Останься.
Возьми мою силу.
Магия потекла медленно, осторожно, не волной, а тонким ручейком, вплетаясь в её истерзанное тело, помогая костям срастаться, коже затягиваться, дыханию выравниваться. Я чувствовал, как откат приходит и ко мне — как будто кто-то выворачивал суставы изнутри, но мне было всё равно. Я хотел забрать столько боли, сколько был способен по нашей односторонней связи.
Я держал этот поток до тех пор, пока её тело не перестало судорожно дёргаться, пока боль не отступила хотя бы на шаг. Только тогда позволил себе вдохнуть глубже.
Оставить Ассоль тут было смерти подобно, хрупкая человеческая фигура, слишком лёгкая, слишком беззащитная, но и перемещать ее уже было нельзя. Я очертил вокруг неё охранный контур, такой, чтобы ни один хищник, ни одна тварь не рискнули приблизиться.
Я снял с себя камзол и укутал её полностью, закрывая плечи, грудь, ноги.
Задерживаться было нельзя.
Я вышел из пещеры, снова принял облик зверя и, не оглядываясь, рванул в ближайшую деревню. Я купил лекарства, травы, мази, бинты, потребовал собрать тёплые вещи, простую еду, воду и всё, что может понадобиться в дороге. Дал срок до утра.
