Зато в одной из кладовых за кучей сгнившей мешковины Бенедикт нашел старую деревянную почтовую шкатулку, инкрустированную перламутром. Я открыла ее. Внутри лежал пожелтевший лист пергамента, а на бархатной подкладке тускло мерцал маленький кристалл. Кажется, она все еще работала. Но пока была бесполезной. Адресатов для писем у нас не было. Разве только полковнику можно будет написать в случае чего. На всякий случай, я принесла шкатулку в нашу с Клариссой общую комнату, которую матушка величественно объявила “женской” гостиной. Разберусь с полезной штуковиной позже. А у полковника в следующий его визит надо выяснить, есть ли у него подобный артефакт для связи.
Больше всего времени я тратила на уборку и осмотр замка. Но взгляд мой то и дела падал за стены замка. Дикие звери под ними не скреблись, и от этого мне еще больше хотелось исследовать территорию вокруг. Что мы будем делать когда кто-то снова порежется и рана загноится? Меда больше нет, настойка календулы почти кончилась. Меня все чаще посещала мысль о том, что нужно приготовить аналогичную настойку, не обязательно из календулы и полыни. Можно взять и другое сырье для будущих отваров. Но для настоящих настоек нужен был дистиллят. И я даже нашла медные трубки и пузатые стеклянные колбы, кто-то из прежних обитателей определенно увлекался алхимией. Но собирать аналог самогонного аппарата было делом не первостепенным. Все равно без сырья ничего не выйдет. Да и быт наладить сейчас было важнее.
Три дня истекли быстро. Все это время я почти не вспоминала о дровосеках. Но когда день, который я назначила для осмотра, настал, стала невольно поглядывать в сторону ворот. Полдень прошел, солнце склонилось к лесу. А Фин так и не пришел. Я всматриваясь в пустую дорогу. Но там никого не было.
Ну и что я должна думать? Значит, не помогло? Инфекция оказалась сильнее? Или… или ему стало совсем хуже, и дровосек того... Как тут говорят, отправился к Теням.
Если он не появится в ближайшие дни, придется идти в деревню самой? Выяснять.
Идти в деревню не пришлось. Дровосеки пришли сами спустя неделю.
Со стороны леса донесся скрип полозьев. Бенедикт, таскающий со двора хлам в наш импровизированный склад в подвале, замер и прислушался.
— Опять они, хозяйка, — донеслось из приоткрытого окна. Я вышла во двор. На площадке перед воротами стояли сани, груженные аккуратно сложенными поленьями, а рядом три знакомые фигуру. Борк развязывал веревки, Малк что-то говорил, а Фин… Фин стоял на ногах. Он не опирался на товарищей и не хромал.
Я велела Бенедикту открыть ворота.
Малк снял шапку и кивнул мне. Борк молча указал на сани, а затем достал из-под рогожи три ощипанные, замороженные тушки кур и положил их на подтаявший снег у ворот.
— За труды, леди, — сказал Малк. — Дровишки да птица. Больше пока не можем. Фин вышел вперед. — Леди, — начал он, глядя куда-то мимо моего плеча, явно смущаясь. — Хотел… сказать. Рана… Она чистая. Гноя нет уже дня четыре. Только стягивает, когда хожу. — Он сделал паузу, собрался с мыслями и посмотрел на меня прямо. — Никогда бы не подумал, что мед… что он так может. Спасибо. Я вам обязан. Жизнью, наверное. Отплатить достойно за это нечем. Но дрова всем нужны. И еда тоже.
Он говорил просто, без красивых слов. Он говорил с неловкостью деревенского парня перед благородной дамой. И в то же время чувствовалась твердая, мужицкая уверенность в сказанном. Он действительно считал, что обязан жизнью.
Я кивнула, принимая его слова как данность. Не стоило это отрицать. и сама не уверена, что это не так. — Главное, что заживает. Повязку больше не накладываете? — Нет, — ответил Малк вместо него. — Сухо стало. Мажем той мазью, что у нас в деревне для царапин держат. Тот самый мед, что вы дали, закончился. — Ну и хорошо. Он больше не нужен. Мажьте своей мазью, берегите от грязи. Финн согласно кивнул.
Борк и Малк стали перетаскивать дрова во двор, складывая их аккуратной поленницей у стены кухонного крыла. Куриц я взяла сама. Они были твердыми и ледяными. Настоящая еда, не сушеная и не соленая.
Разгрузив дрова, мужики неловко распрощались.
— Спасибо еще раз, леди, — добавил Фин напоследок.
Я кивнула. — Если что, вы знаете, где меня найти.
Бенедикт запер ворота. А я перехватила поудобнее кур. Тощие, но судя по желтоватой пупырчатой коже, бульон будет наваристый.
Честно говоря, эти куры были как нельзя кстати. Запасы вяленого мяса кончались. А жить на одной каше, такое себе дело.
— Бенедикт, ты умеешь варить суп? — с энтузиазмом поинтересовалась я, глядя на слугу. У того нервно дернулась губа и ухо. — Впрочем, не отвечай, все равно придется переучивать.
Следующее утро после визита дровосеков было тихим. За большим рабочим столом на кухне, я осматривала алхимические трубки и колбы, обдумывая как из этого соорудить то, что мне нужно. Когда Бенедикт вернувшись с улицы, крякнул и сообщил:
— Хозяйка. Там за воротами женщина какая-то стоит.
Я нахмурилась, но выглянула на улицу. У чугунной решетки, плотно закутавшись в поношенный, но чистый платок, стояла молодая крестьянка. Лет двадцати пяти, не больше. Лицо ее было бледным и испуганным. Увидев меня, она сделала шаг вперед, и ее широко распахнутые глаза наполнились такой бездонной мольбой, что стало не по себе.
— Леди… — ее голос сорвался на шепот. Она проглотила комок в горле и заговорила быстрее, торопясь выложить все, пока ее не прогнали. — Слышала я… слышала, вы Фину, дроворубу, ногу спасли. Медом… Я… У меня дочка. Малая. Кашляет уже больше месяца, все никак не поправится. Ничего не помогает. Помогите, умоляю вас! Может, ваше… колдовство… ваше знание… — Она замолчала, задыхаясь, готовая упасть на колени прямо в снег.
Внутри у меня что-то дрогнуло. Знакомое, почти ностальгическое чувство заставило внутренне улыбнуться. Сколько раз за своей стойкой я слышала: «Дайте что-то от кашля».
Фраза, которая звучала одинаково на всех языках во всех мирах. Только там просили таблетки, спреи и сиропы, а здесь — колдовство. Суть от этого не менялась.
Но если отбросить ностальгию, при мыслях о страданиях ребенка становилось горько на душе. Если дело слишком плохо, вряд ли я смогу помочь.
Я подошла ближе к решетке, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и деловито. Женщина и так в панике, ни к чему усиливать ее беспокойство собственной неуверенностью.
— Успокойтесь и расскажите по порядку. Сколько лет девочке? — Пять, леди, в марте пять будет, — женщина заговорила чуть увереннее, увидев, что я не хлопаю дверью. — Кашель какой? Сухой, лающий? Или с мокротой? — С… с мокротой, — женщина помялась. — Хрипит внутри, а откашлять не может, захлебывается. По ночам хуже. — Температура есть? Жар? — Жар то есть, то нет. Щеки горят, потом сама ледяная становится. Дышит тяжело, свистит.
Похоже на затяжной бронхит. Ей бы к педиатру, возможно, ингаляции, антибиотики если бактериальное. Но здесь… Здесь у них даже лекаря нет поблизости. А у меня не было ничего, что могло бы помочь прямо сейчас… Только знания.
— Хорошо, — сказала я. — Приходите завтра в это же время. Я приготовлю вам средство. В глазах женщины вспыхнула надежда. — Вы… вы сможете? Колдовство ваше… — Это не колдовство, — оборвала я твердо. — Это лекарство. Но его нужно правильно приготовить. Приходите завтра. — Сколько… сколько это будет стоить, леди? — спросила она, и в ее голосе послышался страх, теперь она попросту боялась, что не потянет помощь. — У меня… я немного шерсти могу спрясть, яйца… — Если поможет, — сказала я, глядя ей прямо в глаза, — принесите что сможете. Еду или… поможете по хозяйству часок другой. Сейчас не об этом. Идите домой, давайте девочке теплое питье, хотя бы простой теплой воды, и приходите завтра.
Она низко, почти до пояса, поклонилась и, пятясь, двинулась обратно по дороге, ведущей в деревню.
Я закрыла глаза на секунду. Затяжной бронхит у пятилетнего ребенка. Никаких антибиотиков, никаких бронхолитиков. Задача почти нерешаемая.
