Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел

Минуту мы молчали. Потом Тарек поднял голову.

– Лекарь.

– Ну.

– Ты её видел? Через корни?

– Чувствовал. Где она, куда идёт, когда слушает.

Тарек смотрел на меня не так, как утром. Утром я был слабым горожанином, которого нужно тащить. Сейчас в его глазах мелькнуло что‑то новое.

– Варган про таких не рассказывал, – сказал он. – Шестилапая. Слепая. Хвостом бьёт, как сом на мелководье. Это не из Подлеска.

– Знаю.

– Из Корневищ вылезла.

– Похоже.

Тарек помолчал. Подобрал камешек, покатал в пальцах.

– Вчера ночью земля гудела. Сегодня на поверхности тварь из‑под земли. Не бывает так просто, Лекарь. Что‑то их гонит наверх.

Я не стал спорить. Мор двигался по корневой сети с востока. Подземные воды отравлены. Экосистема Корневищ нарушена. Твари, привыкшие жить в глубине, выбирались на поверхность, как крысы из затопленного подвала.

– Нам нужно возвращаться, – сказал я. – Сегодня.

– Нужно. Только куда идти‑то? Гряда заворачивает на запад. Вниз лезть нельзя, там эта шестилапая. Обратно к лозам тоже не сунешься.

– Вдоль ручья на север. Ниже того места, где тварь. Она ушла к воде, значит, выше по течению её нет.

Тарек прикинул.

– Можно. Ежели ручей впадает в Сломанный, то через три часа выйдем к знакомому месту. Ежели нет…

– Тогда будем решать по ходу.

Он встал и отряхнул колени.

– Лекарь, вот чего я тебе скажу.

– Ну?

– Ежели бы не ты, я бы на неё наступил. Вот просто спустился бы в овражек, к ручью, и наступил. Она ж тихая, не рычит, не воняет. Варган учил на звук да на запах звериный ориентироваться – тут ни того, ни другого.

Он замолчал на секунду, провёл пальцем по тетиве.

– Стрела бы её не остановила. Шкура мокрая, скользкая – соскользнёт, как с рыбы. Пришлось бы в упор, в пасть. А в пасть – это значит, что она уже тебя за руку держит.

– Тарек…

– Я к тому, что тебе и впрямь благодарствую, – он сказал это быстро, отвернувшись. – Ну, за то, что услышал. Через корни.

– Мы квиты. Без тебя я с гряды бы не спустился.

Он хмыкнул и закинул лук за спину.

– Квиты. Ладно, пошли, пока эта дрянь не напилась и обратно не полезла.

Мы обошли промоину верхом, по камням, держась в пятидесяти шагах от ручья. Тварь ушла, пятно в витальной сети угасло где‑то на юго‑востоке. Через полчаса мы спустились к воде ниже по течению, напились, наполнили фляги.

Ручей был чистым – холодная вода из‑под камня без привкуса, без осадка. Я сделал пять глотков, потом ещё три. Желудок схватило от холода, но через минуту отпустило.

Тарек встал на колено у воды и замер. Я уже привык: он не пил, а слушал. Ухо повёрнуто к лесу, глаза полуприкрыты. Потом пил быстро, жадно, не отрывая взгляда от деревьев.

– На север, – сказал он. – Ручей загибается правее. Через час сольётся с другим, побольше. Ежели это Сломанный, мы дома к вечеру.

– А если нет?

– Тогда ночуем у воды. Хуже бывало.

Хуже бывало и уж точно не один раз.

Мы двинулись вдоль ручья.

К вечеру мы нашли расщелину.

Ручей, как и обещал Тарек, загнул правее и через сорок минут влился в поток покрупнее. Не Сломанный, другой – незнакомый, но текущий на север. Мы шли по его левому берегу, когда гряда опять выросла справа, обрывом, покрытым мхом и корнями. И в основании обрыва, за поваленным стволом ольхи, обнаружился проём.

Узкий – метра полтора в ширину, два в высоту. Нависающий козырёк скалы прикрывал вход сверху. Внутри, в глубине, блестела вода, бьющая из трещины.

Тарек обследовал периметр. Десять минут ходил кругами, проверял землю, камни, мох. Вернулся.

– Следов нет – ни зверя, ни человека. Вход один, обзор хороший. Камни по бокам – не подползёшь тихо.

– Вода?

– Из скалы. Чистая, я попробовал. Ледяная, без вкуса.

Мы зашли внутрь. Расщелина оказалась глубже, чем выглядела: метров пять вглубь, потом стены сходились, и из трещины в скале сочился тонкий ручеёк, стекавший в каменную чашу размером с таз. Вода переливалась через край и уходила в грунт.

Я сел на камень и стянул ботинки.

Тарек отвернулся – деликатность, которой я от него не ожидал, потому что под обмотками ботинок ноги выглядели скверно. Волдыри на обеих пятках лопнули, ткань присохла к ранам. Отдирать больно, но необходимо. Я размочил обмотки водой из ручья, подождал минуту, потом аккуратно отслоил. Кожа под ними красная, мокнущая, с белесыми краями.

Достал из мешка остатки мази «Чёрный Щит». Горшочек был маленький, на донышке осталось с ноготь – хватит на одну ногу. Я размазал мазь по правой пятке – той, что болела сильнее. Левую замотал обрывком ткани от нижней рубахи, чистой стороной к ране.

Тарек вернулся с охапкой сухих веток. Сложил костёр – привычный шалашик, тонкие прутья, ни дыма, ни пламени. Достал кремень и кресало. Искра, вторая. Мох занялся, веточки затрещали.

– Мяса нет, – сказал он, не глядя на меня. – Корешков не нашёл. Ежели повезёт, утром на ручье рыба будет. Видал, там заводи есть.

– Щавель остался?

– Два листа. Держи.

Он протянул мне два жёваных листка. Я положил их на язык. Кислота резанула по горлу, желудок отозвался спазмом – пустой, злой, требующий чего‑то существенного.

– Сколько без еды протянем?

– Два дня спокойно. Три, ежели не бежать, но ослабнешь.

– Я и так ослаб.

Тарек посмотрел на мои ноги. На обмотки, пропитанные сукровицей. На мазь, блестящую на пятке. Потом на моё лицо.

– Лекарь, ты… ну, того. Как сердце‑то?

– Работает. Не мешай ему.

Он усмехнулся.

– Ладно. Тогда я за хворостом. Тут неподалёку ольха сухая, видел.

Он ушёл. Я остался в расщелине, у тлеющих углей, с мокрыми ногами и пустым желудком.

Пора.

Я подвинулся к стене расщелины. Нашёл место, где из трещины торчал корень – тонкий, но живой. Прижал ладонь.

Контур замкнулся привычно. Водоворот раскрутился за полминуты. Без Ясеня, на остаточных каналах, но работал. Пульс выровнялся, сердце подхватило ритм.

Я не стал направлять поток к рубцу. Знакомая процедура – полезная, необходимая, но сейчас мне нужно другое.

Сменил направление.

Вместо того, чтобы гнать энергию к сердцу, я развернул поток – из солнечного сплетения вниз, по рукам, к ладоням. Наружу.

Ощущение, как продавить воду через закупоренный шланг. Каналы в предплечьях сопротивлялись, они привыкли к обратному направлению – от рук к центру, и теперь, когда я попытался развернуть поток, мышцы свело. Тупая боль от локтей до запястий. Пальцы вспухли, покраснели.

Продолжай.

Я надавил сильнее, не напрягая мышцы, а контролируя внутренний поток. Водоворот в сплетении выталкивал энергию вниз, как насос, и она проталкивалась через узкие протоки предплечий, миллиметр за миллиметром.

Три секунды. Четыре.

Ладони вспыхнули жаром, а не теплом. Я приложил правую руку к камню, и камень стал горячим на ощупь. Пальцы светились не видимым светом, а внутренним – чувствовал это «Витальным зрением»: красно‑золотое свечение, пульсирующее в такт сердцу, выходящее за пределы кожи на полсантиметра.

Энергия вышла наружу.

На пятой секунде всё кончилось. Поток оборвался, водоворот захлебнулся. Руки затряслись, мелкая судорога прошла от запястий к плечам. Во рту – привкус железа. Пульс прыгнул до девяноста пяти. Я убрал руку от камня, сжал кулаки, разжал. Пальцы слушались, но с трудом.

Мусорный КПД. Потеря энергии чудовищная. Из всего, что вложил в импульс, до ладоней дошла от силы десятая часть, остальное рассеялось по стенкам каналов, как вода, впитываемая губкой. Предплечья не готовы – слишком узкие, слишком непривычные к обратному потоку.

Но принцип работал.

Энергия может идти не только внутрь – она может выходить за пределы тела. Пока бесполезно. Нагреть ладонь на четыре секунды, чтобы потом валяться в судорогах. Но если расширить каналы в предплечьях, если научиться дозировать выброс…

Диагностика. Прогреть ткань пациенту при гипотермии. Стерилизовать инструмент в поле. Или, если совсем честно, ударить. Не кулаком – импульсом.