Тарр как раз выбивал носком сапога крышку второго, меньшего ящика.
— Здесь письма, — бросил он, даже не оборачиваясь. — Часть уже подгорела.
Алина шагнула ближе.
Жар обдал лицо.
Глаза защипало.
Воздух был густой, гарный, злой.
На полу спальни валялось обрушившееся полотно. Зеркало треснуло наискось. Занавеси ещё тлели, и в красном дрожащем свете комната казалась не местом для жизни, а декорацией чьей-то длинной казни.
И всё же кое-что уцелело.
У стены, рядом с полуобвалившимся секретером, торчала обгоревшая ножка детского стула.
Алина замерла.
Детского.
В прежних воспоминаниях Аделаиды детей не было.
Но стул был слишком маленьким для взрослой швеи или служанки.
— Морейн, — тихо сказала она. — У Аделаиды кто-нибудь бывал с ребёнком?
— Официально — нет.
— А неофициально?
Морейн посмотрела внимательнее.
Потом на стул.
Потом на Алину.
— Значит, кто-то водил.
Тарр вытащил из ящика полусгоревшую тетрадь.
— Это ещё цело.
Алина взяла её осторожно.
Кожа обложки обуглилась по краям, но середина уцелела. Не дневник — записи. Быстрые, нервные. Чужой рукой. И не Аделаиды.
Первые страницы были нечитаемы.
На третьей проступили слова:
“…снова приходил после полуночи”
“…сказал, если будет сопротивляться, переведут в лечебное крыло окончательно”
“…она всё время спрашивает, за что убрали няню”
“…девочку пока прячем…”
Алина подняла голову.
— Девочку?
Морейн выхватила тетрадь почти так же резко, как хирург — инструмент из рук новичка.
— Дайте.
Она пробежала глазами по строкам.
Побледнела.
Очень.
По-настоящему.
— Это рука старшей няньки, — тихо сказала она. — Я помню её почерк по хозяйственным книгам детского корпуса.
— Какого детского корпуса?
— Южного.
При старой часовне.
Туда свозили незаконнорождённых детей знати, сирот офицеров и тех, кого удобнее было воспитывать подальше от глаз.
Алина почувствовала, как по спине ползёт новый холод.
Няня.
Спрятанная девочка.
Полуночные визиты.
Попытка окончательно “перевести в лечебное крыло”.
То есть Аделаиду не только травили.
Её готовили к законному исчезновению.
С клеймом безумной.
А рядом, похоже, была девочка, которую кто-то хотел скрыть ещё сильнее.
— Чья? — спросила она.
— Пока не знаю, — ответила Морейн. — Но знаю, что теперь за ней тоже будут охотиться.
Тарр резко обернулся к одному из своих:
— Троих в часовню. Немедленно. И никого не подпускать к детскому корпусу, пока я не скажу.
Солдат сорвался с места.
Правильно.
Очень.
Пожар уже почти взяли под контроль. Основной огонь задавили водой и магией, оставались тлеющие балки и сладковатый запах горелой ткани, бумаг и старых духов.
Алина огляделась ещё раз.
И увидела у самого камина то, что другие бы приняли за мусор.
Тёмный комок металла.
Почти слившийся с золой.
Она подняла его кончиком сапога.
Присела.
Вытащила пальцами через край юбки.
Ключ.
Маленький.
Чёрный от сажи.
Но слишком тонкий для обычного сундука.
— Морейн.
Та подошла.
— Что?
— Куда такой подходит?
Женщина посмотрела и нахмурилась.
— Не к мебели. К шкатулке. Или… — Она замерла. — К старому аптечному шкафу в нижней лечебнице.
Нижней.
Не той, где работала Алина позже.
Старой.
Заброшенной.
Той, которую ещё в начале истории называли кладовкой для ненужного.
Прекрасно.
Пожар уже подарил им и тетрадь, и ключ.
Значит, кто-то в панике жёг быстрее, чем убирал.
Именно тогда снаружи послышался быстрый, слишком уверенный шаг.
Все обернулись одновременно.
В дверях показалась Селина.
Без плаща.
С выбившимися волосами.
На лице — серый след сажи и тонкий порез у виска.
— Не смотрите так, — бросила она прежде, чем кто-то успел открыть рот. — Я была в западной галерее, когда пошёл дым. И нет, не я жгла ваши тряпки.
Тарр шагнул так, что стало ясно: ещё слово не тем тоном — и он выведет её отсюда за горло.
Но Селина уже заметила тетрадь у Морейн.
И замерла.
Странно.
Очень.
Не как человек, увидевший бумагу.
Как тот, кто узнал опасное имя.
— Вы это откуда взяли? — спросила она тише.
— Из комнаты, которую кто-то слишком хотел очистить, — холодно ответила Алина. — Почему вы побледнели, леди Арден?
Селина перевела взгляд на неё.
И впервые за всё время их знакомства в этом взгляде не было ни льда, ни красивого высокомерия.
Только усталость.
И злость — не на неё.
— Потому что если это та тетрадь, о которой я думаю, — сказала она, — то в доме Вэрнов прятали не просто чью-то незаконную дочь.
Она сделала шаг ближе.
— Там могла быть ребёнок Рейнара.
Мир качнулся не снаружи.
Внутри.
Алина ничего не сказала.
Не смогла.
Потому что первой реакцией была не политика.
Не расследование.
Не даже логика.
Удар.
Короткий.
Глупый.
Человеческий.
Его ребёнок.
Не её.
Не их.
Прошлое.
Чужое.
Возможное.
И тут же — стыд за эту вспышку.
Потому что, если ребёнка действительно прятали, речь шла не о ревности.
О девочке, которой, возможно, много лет грозила та же участь, что и Аделаиде.
Рейнар не знал?
