Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Ночью, перед тем как идти к Берлоге, я долго лежал в высокой, мокрой от росы траве на краю поля, вглядываясь в густую темноту леса. Ни движения, ни огней фонарей, ни скрипа веток под чужими сапогами.

Городские, похоже, не патрулировали так близко к самой деревне, пока что ограничиваясь районом воронки. Убедившись в этом, я как тень прокрался к знакомой яме, отгреб в темноте завал из веток и с трудом протиснулся внутрь.

Звездный лежал там же, на шкурах. Он был все так же бледен и худ, но его дыхание стало ровнее и глубже, без того хриплого подкашливания. Я молча протянул ему полный горшочек.

— Наконец-то, — пробурчал он недовольно, принимая ее и тут же снимая крышки. — Я уже начал подумывать, что ты передумал и сбежал.

Пока он жадно, прямо пальцами, ел холодную кашу и запивал похлебкой, я, собравшись с духом, решился заговорить.

— Эти позы… Когда я пытаюсь сделать четвертую, появляется дикий, просто звериный голод. Я поел, и сразу стало немного легче, получилось продвинуться чуть дальше. Это… так и должно быть? Это нормально?

Он с презрением фыркнул, не отрываясь от еды.

— Конечно должно, деревенщина. Ты тратишь энергию, причем на фундаментальном уровне. Кретин. Примитивная биомасса требует примитивной, но обильной подпитки. Что удивляться? Теперь отойди и не мешай мне есть.

Я ждал, пока он доест, чтобы сообщить самое важное. И начал, когда он швырнул пустой горшок мне обратно.

— Сегодня утром приходил городской. В красном мундире. С медведем на груди.

Звездный замер. Его глаза, только что полные скуки и пресыщения, мгновенно сузились, превратившись в две опасные щелочки. Все тело напряглось.

— Что? — голос прозвучал тихо, но в нем не было ни капли прежней усталости. — Повтори.

— Он спрашивал про звезду. И про то, видел ли я в пламени человека. Специально спросил.

Я видел, как по его лицу проходит волна чистой, немой ярости. Его пальцы с такой силой впились в шкуру под ним, что казалось — вот-вот порвут ее.

— И ты… ты говоришь про это только СЕЙЧАС? — прошипел он. — После своей дурацкой гимнастики и вопросов про голод? Ты идиот? Ты… ничтожество бестолковое!

Он почти прокричал последние слова, но тут же схватился за грудь. Его лицо исказилось от боли, и он сдавленно, хрипло закашлялся. Ярость, не найдя выхода, стала остывать.

Когда он откинулся назад на шкуры, его взгляд устремился в темноту потолка пещеры, быстро бегая из стороны в сторону, будто он просчитывал варианты. Прошло несколько томительных секунд. Тишину нарушало лишь тяжелое дыхание.

— Ладно. Ладно, — прошептал он больше для себя, и в его голосе появилась решимость. — Ситуация изменилась. План тоже меняется. — Его взгляд снова упал на меня, теперь он был собран и остёр. — Трава. Та, что вы здесь называете «рванка». Ты знаешь, как она выглядит?

Я кивнул, удивленный резким поворотом темы.

— Да. Помогал лекарю сушить. Она для остановки крови, раны заживляет.

— «Рванка» — это кличка для деревенских ублюдков, не знающих ее истинной силы, — с привычным презрением бросил он. — Ее настоящее имя — Трава Последней Ясности. Если разжевать ее, но не глотать, а держать кашицу под языком, чтобы сок впитался в кровь… она на время выжимает из тела все скрытые резервы. Дает короткий, яростный всплеск силы. Потом, конечно, откат будет таким, что будешь ползать, как червь. Но выбора у нас с тобой теперь нет. — Он наклонился ко мне, и в его глазах горел холодный, безжалостный огонь выживания. — Если они найдут меня сейчас, в таком состоянии, твоим мечтам о Сборе Духа придет конец. И мне, вероятно, тоже придет конец. Найди ее, нарви сколько сможешь и завтра принеси мне. Это важнее еды. Обязательно.

Я кивнул и выполз обратно в ночь, но повернул не в сторону деревни, а глубже в лес. Мысль о том, что городские могут наткнуться на Берлогу уже завтра, не давала мне покоя, сидела в затылке колючим холодком.

Расстояние от воронки до моего убежища было не таким уж большим, а их — десятки, и все наверняка владели Сбором, были сильны и быстры. Шансы, что они методично прочешут этот участок, были высоки. Что бы Звездный ни хотел сделать с рванкой, ждать до завтра было слишком рискованно.

Правда, не менее рискованно было рыскать по ночному лесу. Но я старался об этом не думать. Мое ночное зрение, тот самый подарок Звездного, превращало густую лесную темноту в почти что день, только тусклый, позволяя без труда различать формы листьев и стеблей.

Я двинулся, прислушиваясь к каждому шороху, каждому хрусту ветки под собственными ногами. Без той нечеловеческой силы, что помогла убить волка, я был беззащитен.

Каждая тень казалась движущейся, каждый отдаленный звук — приближающимся рыком. Я шел, затаив дыхание, замирая на месте при каждом подозрительном шелесте.

В поисках рванки — невысокого растения с зубчатыми, как пила, листьями и мелкими синеватыми цветками, бродил уже несколько часов. Но ее нигде не было. То есть вообще. Словно кто-то прошелся до меня и выдрал все подчистую.

Отчаяние начало подкрадываться ко мне, холодное и липкое, сжимая горло. Небо на востоке стало светлеть, чернота ночи постепенно переходила в глубокий, предрассветный синий цвет. Скоро рассвет, а с ним и возвращение в деревню, иначе меня хватятся.

И вдруг из густой чащи, далеко впереди и чуть левее, донесся звук, от которого у меня похолодела кровь и волосы на затылке встали дыбом. Глухой, яростный, протяжный рев, больше за которым последовало ответное, более высокое рычание, полное боли, бешенства и чистой злобы.

Два Зверя. Крупных. И они явно не просто выясняли отношения, а сражались насмерть.

Глава 7

Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Я отшатнулся от леденящего душу рева и, не думая, на чистом животном инстинкте рванул к ближайшей могучей сосне.

Цепляясь пальцами за шершавую кору, царапая руки и лицо, я карабкался вверх, пока ветки подо мной не стали слишком тонкими и гибкими, и замер, обхватив холодный, липкий от смолы ствол дрожащими руками и ногами.

Бой бушевал где-то впереди, метров за двести. Оглушительный грохот, яростные рыки, от которых сжималось сердце, треск и хруст ломающихся под корень деревцев. Я чувствовал вибрацию через ствол сосны.

Но к безумному облегчению эпицентр этого ада двигался не прямо на меня, а по широкой дуге, явно смещаясь влево, вглубь чащи. Он то приближался, заставляя меня вжиматься в дерево, то удалялся, пока наконец не оборвался пронзительным, коротким предсмертным визгом и одним-единственным победным, торжествующим ревом, от которого по всей моей коже пробежали ледяные мурашки.

Потом наступила звенящая, неестественная тишина, давящая пуще любого шума. Спустя несколько долгих минут ее нарушил новый звук. Тихое, прерывистое, хриплое подвывание, полное непереносимой боли и слабости.

Раненый Зверь, оставшийся в живых, но истекающий кровью. Шум его неуверенного, тяжелого перемещения, сопровождаемый всхлипами и рычанием, медленно удалялся, становился все тише и через полчаса окончательно затих в глубине леса.

Я медленно, обессиленно, словно все кости вынули, сполз по стволу на землю. Ноги подкосились, и я едва устоял, прислонившись к дереву.

Пора было бежать домой, пока совсем не рассвело и мою прогулку не заметили. Я уже сделал первый шаг в сторону деревни, как вдруг замер, будто вкопанный.

В памяти сам собой всплыл старый урок выживания, который вел староста Евгений Васильевич для всех подростков. Его голос, жесткий и уверенный, прозвучал в голове так ясно, будто он стоял рядом:

«Не думайте, что Звери — это тупые, слепые твари. Они умны. Хитры. И инстинкты у них тоньше и острее наших. Они чуют те травы и коренья, что могут помочь им справиться с болезнями и ранами».

А ведь рванка именно что останавливала кровотечения.

Я прошел пол-леса и не нашел ни единого стебелька. А заря уже занималась, небо светлело с каждой минутой.