Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Если я хотел принести траву Звездному сегодня, это был мой последний шанс. Безумный, почти самоубийственный шанс. Пойти туда, где только что дрались насмерть два чудовища, и где сейчас истекало кровью одно из них.

Стиснув зубы до хруста, я развернулся и, преодолевая дрожь в коленях и холодный ком страха в животе, медленно, осторожно пошел в сторону того развороченного участка леса, откуда недавно доносились звуки битвы.

Каждый шаг давался с трудом. Ноги были ватными от страха и усталости, ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Через полчаса осторожного продвижения я вышел на небольшую поляну, озаренную этим светом.

И тут увидел ее — целый островок Рванки. Ее зубчатые листья и синеватые цветки колыхались на утреннем ветерке, будто сама земля предлагала мне лекарство.

Но радость была мимолетной и тут же сменилась леденящим ужасом. С другой стороны поляны, почти в тени огромного, поросшего мхом валуна, лежал Зверь. Это был волк, как и тот, которого я задушил, но куда больше. Даже когда он лежал, его спина была выше меня.

Черная лоснящаяся шерсть была слипшейся от запекшейся крови. Он лежал на боку, содрогаясь от каждого хриплого, прерывистого вздоха. Он не мог встать, только медленно, отчаянно подтягивался передними лапами, срывал зубами пучки Рванки прямо у своего носа и глотал их, не жуя, будто в этом была его последняя надежда.

Его желтый глаз, светящийся умом, заметил мое движение. Глаз сузился, в нем мелькнула искра осознания, но волк не зарычал, не сделал ни малейшей попытки атаковать.

В его взгляде читалась только изнурительная агония и абсолютное безразличие ко всему на свете, кроме этой травы, которая одна только и могла его спасти.

Я замер в полусогнутой позе, готовый в любой миг броситься бежать обратно в чащу. Но Рванка была так близко, всего в десяти шагах. Я видел ее сочные стебли, обещавшие спасение Звездному.

Собрав всю волю в кулак, сделал первый неуверенный шаг к краю зарослей. Зверь лишь хрипло, с бульканьем выдохнул, продолжая механически жевать и глотать траву. Я опустился на колени и начал быстро, почти яростно, вырывать Рванку с корнями, складывая ее в подол рубахи, которую держал перед собой как импровизированный мешок.

Пальцы дрожали, сердце колотилось так громко, что казалось, его слышит не только волк, но и вся округа. Каждый нерв был натянут как струна, каждое движение было рассчитано на то, чтобы в любой миг сорваться с места и бежать, не оглядываясь.

Но черный волк лишь тяжело дышал, его могучие бока вздымались в неравномерном ритме, и он методично, с видимым трудом поворачивая голову, срывал и проглатывал пучки Рванки. Словно не замечал меня или не видел во мне угрозы, полностью поглощенный своей агонией и инстинктивным поиском спасения.

Через несколько минут, когда понял, что он действительно не собирается нападать, я крадучись, мелкими шажками обошел его по дуге, чтобы добраться до нетронутого участка травы, который он еще не успел опустошить.

С этого нового ракурса я увидел то, что раньше было скрыто тенью и его собственным телом. На боку Зверя зияла ужасная рваная рана размером с три моих головы.

Края кожи и мышц были разорваны, обнажая что-то темное, багровое и пульсирующее внутри. Кровь сочилась оттуда густым, почти черным потоком, заливая слипшуюся шерсть и расширяя темное пятно на земле под ней.

Меня передернуло от внезапного, холодного ужаса. Рванка, если ее съесть, тоже помогала с кровотечениями, но никакие объемы съеденной травы не помогут залечить это. Он истекал кровью, и он умрет. Скоро.

Мысль была холодной, безжалостной и абсолютно четкой. Запас травы набран приличный — пора уходить, пока не стало слишком поздно.

Я уже сделал шаг назад, готовый развернуться и бежать, как вдруг мой взгляд упал на живот волка. Раньше я думал, что это просто мощное телосложение, но теперь стало ясно. Живот был раздутым, тяжелым и округлым, неестественным для хищника. Это был не просто волк. Это была волчица. Беременная.

Я невольно представил, как она, тяжелая от будущего потомства, отчаянно и яростно дралась с другим Зверем, отстаивая что-то. Может, защищала свое логово? Или своего нерожденного детеныша от угрозы?

Мысль о том, что внутри нее теплится жизнь, которая оборвется вместе с ней, не успев даже начаться, пронзила меня острой жалостью, пересилившей страх.

То, что я собирался сделать, было чистым безумием. Абсолютным и самоубийственным. Рванку нужно было растереть в густую кашицу и приложить непосредственно к ране, чтобы целебный сок впитывался прямо в кровь, закупоривал сосуды.

— Тихо… тихо, сейчас я… ничего не буду делать плохого… — прошептал, делая первый осторожный шаг в ее сторону.

Я двигался медленно, плавно, все время оставаясь в поле зрения волчицы, не сводя с нее глаз. А она следила за мной мутным, потухшим глазом, но не рычала, не скалила зубов.

Ее дыхание стало еще более прерывистым и хриплым. Она уже не могла жевать — лишь слабо, почти незаметно ворочала головой, будто теряя последние силы.

Это давало зыбкую уверенность в том, что если она все же кинется, у меня будет шанс отскочить. Небольшой, но шанс.

Я остановился в паре шагов от могучего бока, достал из-за пазухи большую часть собранной Рванки и начал яростно, с силой мять ее в своих ладонях, растирая стебли друг о друга.

Листья и цветы быстро превращались в липкую, сочащуюся темно-зеленым соком однородную массу. Едкий, горьковатый запах травы заполнил пространство вокруг.

Потом, собрав все свое мужество в комок, я сделал последний, решающий шаг. Дрожа от напряжения, как осиновый лист, присел на корточки сбоку от волчицы с той стороны, где зияла рана.

Ее шерсть была жесткой, свалявшейся и липкой от запекшейся крови. Я зажмурился на мгновение, глубоко вдохнул и изо всех сил прижал ладонью теплый комок размятой Рванки к страшной, пульсирующей ране на ее боку.

Рев боли, оглушительный и полный первобытной ярости, прорвал утреннюю тишину. Волчица резко дернула головой, и ее огромные челюсти громко клацнули в сантиметрах от моего лица, обдав горячим, смердящим дыханием.

Я отпрыгнул назад, упав на руки. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться из груди, ноги подкашивались.

— Я не хочу тебе зла! — выкрикнул, задыхаясь и понимая весь идиотизм разговора со Зверем, но не в силах сдержаться. — Видишь? Никакого оружия! Я пытаюсь помочь! Помочь тебе и твоим детенышам внутри!

Она смотрела на меня, тяжело дыша, а ее желтый глаз был полон боли, страха и злости.

Но потом что-то в нем изменилось. Ярость угасла, сменившись безразличным страданием. Напряжение спало с мощных плеч, и она с глухим, горловым стоном снова опустила голову на землю, словно смирившись.

Я подождал, пока ее дыхание из хриплого перейдет в просто тяжелое и более-менее ровное, и снова, медленно-медленно, подошел. На этот раз она лишь вздрогнула всем телом, когда я возобновил втирание едкой, липкой кашицы в рану.

Работал быстро, залепляя зеленой массой кровавые разрывы, вдавливая ее в плоть, пока вся зияющая рана не скрылась под толстым слоем травы. Кровотечение, казалось, чуть ослабело.

— Все… все, — прошептал, отступая на шаг и вытирая липкие, испачканные кровью и соком руки о штаны. — Я сделал что мог. Дальше… как повезет.

Она не шевельнулась. Ее глаза были закрыты.

Безумие того, что я только что совершил, пылало внутри жарким огнем, и он будто придал мне уверенности на безумие еще большее. Я медленно подошел и дрожащей рукой коснулся ее морды между глазами. Шерсть там была удивительно мягкой и шелковистой, а кожа под ней — обжигающе горячей.

Волчица внезапно открыла глаз. Я дернулся, инстинктивно готовый бежать, но она лишь медленно, с трудом приоткрыла пасть. Оттуда высунулся широкий темно-розовый язык и один раз, медленно и шершаво, провел по моей ладони, смывая зеленые следы травы и пятна крови.

Затем она снова закрыла глаза, и все огромное тело обмякло, погрузившись в глубокий, тяжелый, но, надеюсь, исцеляющий сон.