Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел

Я толкнул поток дальше – не внутрь себя, а наружу, через ладонь, в бревно, сквозь древесину, и дальше, по воздуху, по тем двум метрам пустоты, которые разделяли меня и синие пальцы.

Каналы горели. Правое предплечье пульсировало горячей болью, как нарыв, который вот‑вот вскроется. Двенадцать секунд. Тринадцать. Четырнадцать.

Картина проявилась на пятнадцатой секунде – рваная, неустойчивая, как сигнал старого телевизора с помехами, но я увидел достаточно.

Тромбы в пальцах оставались без изменений – «старые», плотные. Тромбы в голенях продвинулись к коленям. Свежие формировались в предплечьях, ближе к локтям. Каскад шёл от периферии к центру методично, неумолимо, как линия фронта, откатывающаяся к столице. Когда тромбы доберутся до лёгочной артерии, тромбоэмболия, и никакой грибной бульон уже не поможет.

Шестнадцать секунд. Семнадцать. Восемнадцать.

На восемнадцатой канал дрогнул – я почувствовал, как поток срывается, теряет когерентность, рассыпается, и оборвал контакт, прежде чем начались судороги.

Выпрямился, после чего прижал правую руку к бедру, пряча тремор. Пульс – сто восемь. Дышал через нос медленно, заставляя сердце успокоиться.

Восемнадцать секунд. Шесть дней назад было семь. Стресс и необходимость расширили каналы, как экстренная нагрузка расширяет коронарные артерии у спортсмена в разгаре гонки. Тело адаптировалось, когда ему не оставляли другого выбора.

– Лекарь? – голос Дагона из‑за стены. – Ты в порядке?

– В порядке. Давай ребёнку лекарство, как я сказал. Две капли, пауза, две капли.

– Делаю.

Я отошёл от стены и сел на бревно у колодца. Закрыл глаза. За веками плыли бурые пятна тромбов, и я пересчитывал их, как пересчитывают монеты перед важной покупкой, зная, что не хватает.

У ребёнка были сутки. Может, двое, если организм упрётся. Грибной бульон, даже если сработает, не остановит каскад свёртывания – он может ослабить инфекционный триггер, замедлить аутоиммунную реакцию, выиграть время, но тромбы, которые уже сформировались, никуда не денутся. Для их растворения нужен антикоагулянт. Нужны пиявки. Или…

Я открыл глаза.

Ивовая кора!

Салициловая кислота содержится в коре ивы белой. На Земле – некий предшественник аспирина, ацетилсалициловой кислоты. Отвар из коры использовали тысячи лет, задолго до Байера и его лаборатории: Гиппократ, Диоскорид, средневековые монахи. Не антикоагулянт в строгом смысле, скорее антиагрегант, подавляющий слипание тромбоцитов. Слабее гепарина, слабее гирудина, но доступный, простой и, что важнее всего, растущий у каждого ручья на планете, включая этот.

Я встал с бревна и пошёл к воротам.

Горт перехватил меня на полпути. Он шёл от грядки, и по его лицу было понятно, что новости есть.

– Лекарь! Мох‑пятёрка, тот, на который ты капнул утром, он зеленее стал! Прямо на глазах, как будто его водой полили! А шестёрка, на которую ничего не капал, такая же, как была!

Грибной бульон не токсичен для живых тканей, по крайней мере, при наружном контакте. Косвенное подтверждение – не доказательство, но лучше, чем ничего.

– Хорошо. Горт, ты сегодня на водоносный маршрут?

– Ага, с Рыжим, с мальцом Дреновым. Уходим через час.

– Перед уходом спустись к ручью. Там, где он загибается к западу, растут ивы – невысокие, с серой корой и узкими листьями. Знаешь?

Горт наморщил лоб.

– Это которые над водой нависают? С ветками до земли?

– Они. Срежь мне кору с двух‑трёх веток, толщиной в палец, длиной с локоть. Молодую, с тонких ветвей, не со ствола. Можешь?

– А чего не мочь? – он уже лез в карман за ножом. – Только зачем тебе? Ива‑то ни от чего не помогает, горькая, как желчь, скотина и та не жрёт.

– Горькая, именно это мне и нужно.

Горт пожал плечами, развернулся и потрусил к воротам. Смотрел ему в спину, и где‑то на задворках сознания появилось странное, неприятное чувство, ведь теперь я живу в мире, в котором дети становятся лаборантами, не спрашивая разрешения, потому что альтернатива – становиться покойниками.

Мальчишка вернулся через двадцать минут. Пять полосок коры, аккуратно срезанных, серых снаружи и зеленоватых изнутри, с терпким горьким запахом, от которого сводило скулы. Я понюхал – тот самый, знакомый с университетских лет, когда на кафедре фармакогнозии профессор Клемешов давал нам пробовать отвар коры на язык, а потом спрашивал: «Ну что, горько? Представьте, что это ваш единственный жаропонижающий. Цените парацетамол, господа».

– Спасибо, Горт. Иди на маршрут, не задерживайся.

– А ты чего будешь варить?

– Лекарство. Иди.

– Из ивы? Лекарство из ивы? – Горт стоял, вытаращив глаза, и я видел, как в его голове сталкиваются два факта: «ива – бесполезная горечь» и «Лекарь не делает бесполезных вещей». Второй победил. – Ладно, пошёл. Вечером расскажешь.

Он убежал.

Я вернулся в лабораторию, очистил кору от наружного слоя, измельчил ножом на кусочки размером с ноготь. Положил в чашку, залил кипячёной водой и поставил на угли. Нужен не кипяток – градусов шестьдесят‑семьдесят, чтобы извлечь салицин, не разрушив его. Аналог щадящей мацерации, которую использовал для серебристой травы.

Через два часа вода окрасилась в бурый цвет, запах стал густым и горьким, язык от пробной капли онемел на кончике. Я процедил отвар через ткань, потом через угольную колонну – жидкость чуть осветлилась, стала янтарной, но горечь осталась.

Салицин в организме гидролизуется до салициловой кислоты, которая ингибирует циклооксигеназу и подавляет агрегацию тромбоцитов. Эффект слабее, чем у чистой ацетилсалициловой кислоты, но для ребёнка с ДВС‑синдромом, у которого тромбоциты слипаются в комки быстрее, чем кровь успевает течь, даже слабый антиагрегант – разница между «ещё один день» и «конец».

Я разделил отвар на две части. Одну для Митта – маленькую, с палец объёмом. Вторую убрал в склянку.

У южной стены меня ждал Дагон.

– Лекарь, – позвал он, услышав шаги. – Он выпил, не выблевал, но не просыпается.

– Дыхание?

– Булькает, но реже. Кажется.

Кажется – вообще не диагноз, но «реже» могло означать, что грибной бульон начал действовать: снизил бактериальную нагрузку, ослабил триггер аутоиммунной реакции, и организм чуть расслабил хватку. Или же «реже» означало, что дыхательный центр угасает, и лёгкие просто перестают сопротивляться.

– Дагон, сейчас передам вторую чашку. Горькая, как желчь. Давай ему так же: с пальца, по капле. Это другое лекарство – оно для крови, чтобы не густела.

– Понял.

Я протолкнул чашку через щель. Дагоновы пальцы приняли её с той же аккуратностью, что и первую.

– Лекарь, – сказал он, не отходя от стены. Голос стал тише, будто он боялся, что Сэйла услышит. – Я видел, как люди умирают от Мора. Шесть дней смотрел. Знаю, как выглядит конец. Мальчишка… он близко.

– Знаю.

– Сэйла не знает – думает, спит просто. Крепко спит, мол, устал с дороги. Я не стал говорить.

– Правильно.

– Лекарь, – Дагон помолчал, и когда заговорил снова, в голосе появилась трещина – первая за всё время, единственная, которую он себе позволил: – Он не мой. Мальчишка. Не мой сын. Родители его умерли на пятый день. Сэйла подобрала, потому что бросить не смогла. Мы даже не знаем, сколько ему лет – может, четыре, может, пять. Он ни разу не назвал нас по имени. Просто молчал и держался за руку. Понимаешь?

Я понимал. На Земле таких детей привозили в приёмный покой с чужими взрослыми, которые нашли их на вокзалах, в подъездах, на автобусных остановках. Держались за руку и молчали, потому что в мире, который выбил из‑под тебя всё, чужая рука – это единственное, что можно схватить.

– Дагон, давай ему лекарство и не позволяй Сэйле вставать. Она тоже больна, только ещё не чувствует. Я скажу ей сам, когда придёт время.

Тишина по ту сторону стены. Потом:

– Она догадывается. Женщины всегда догадываются раньше, чем мужики.

Он отошёл к навесу.

Я стоял у частокола, прижимаясь лбом к дереву. Кора пахла дождём и смолой, и этот запах был единственным нормальным, человеческим, земным ощущением в мире, где земля болела, вода убивала, и дети умирали от того, что их собственная кровь превращалась во врага.