Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел

Процедура экстракции гирудина была отработана двенадцать дней назад на трёх пиявках из этой же банки. Принцип простой: механическое раздражение головного конца заставляет пиявку выделять слюнной секрет, содержащий гирудин, гиалуронидазу и ещё десяток компонентов, из которых мне нужен только первый. Секрет собирается на чистую мембрану из тонкой шкуры, отжимается в сосуд, фильтруется через угольную колонну.

Я достал из ниши инструменты: тонкую палочку с намотанным кусочком влажной ткани, чашку, кусок оленьей шкуры, выскобленный до полупрозрачности. Разложил на столе, протёр руки тряпкой, смоченной в ивовом отваре.

Первая пиявка вышла из банки неохотно. Я подцепил её палочкой, перенёс на край глиняной чашки. Она присосалась к краю, расплющившись. Чёрная, блестящая, с тремя едва заметными полосками вдоль спины.

Влажной палочкой провёл по головному концу один раз, другой, третий. Пиявка сжалась, выгнулась. На мембране из шкуры, подставленной под ротовой аппарат, выступила капля прозрачной жидкости с лёгким желтоватым отливом.

Одна капля с одной пиявки за один сеанс раздражения.

Я перенёс каплю в чашку. Взял вторую пиявку.

Работа заняла сорок минут. Руки двигались по памяти, уверенно, как двигаются при любой отработанной манипуляции: подцепить, перенести, раздражить, собрать, вернуть. Восемь пиявок дали двенадцать капель секрета, некоторые оказались щедрее остальных. Я разбавил секрет кипячёной водой в пропорции один к четырём, пропустил через угольную колонну, потом через мембрану, получив на выходе около тридцати миллилитров раствора цвета слабого чая.

Чистота приблизительная – оценивал на глаз по мутности и запаху, где‑то семьдесят‑семьдесят пять процентов. На Земле ни один фармаколог не допустил бы такой препарат до клинических испытаний. Здесь это было лучшим, что вообще возможно было придумать и достать.

Тридцать миллилитров хватит на три – четыре терапевтические дозы. Одна для Митта прямо сейчас. Одна завтра утром, для закрепления. Оставшиеся одна‑две, как стратегический резерв. На Сэйлу, если болезнь ускорится или на кого‑то ещё, потому что беженцы из Мшистой Развилки вряд ли были последними.

Я разлил раствор по трём склянкам, закупорил промасленной тканью и убрал две в нишу за полкой. Третью, с дозой для Митта, поставил на стол рядом с грибным бульоном.

Два сосуда. Первая ступень протокола и вторая, рядом, как патроны в обойме.

Взял обе склянки, копьё и вышел из дома.

…

Вечерний воздух пах сыростью и дымом. Кто‑то из соседей топил очаг, и горький дым стелился по земле, цепляясь за частокол, за углы домов, за бочку с дождевой водой у крыльца Кирены. Обычный запах деревни, живой и настоящий, и после часа работы с пиявками в закрытом помещении он показался мне почти праздничным.

У южной стены я остановился и прижался к щели.

– Дагон.

Раздался шорох, потом появился голос – хриплый, с присвистом на вдохе.

– Тут. Не сплю.

– Мальчик как?

– Дышит. Бульканье стало реже после того, как выпил горькую воду. Или мне уже всё это мерещится.

– Не мерещится. Горечь – это лекарство от жара и от густой крови. Оно работает медленно, но работает. Сейчас передам другое, посильнее. Готов?

Мужчина появился у щели. Его лицо в вечернем свете выглядело как плохо вырубленная маска: впалые щёки, тёмные провалы глазниц, сухие растрескавшиеся губы, но его глаза такие осмысленные, цепкие – глаза человека, который отказывался сдаваться, пока ноги держат.

– Готов.

Я протолкнул через щель первую склянку, с гирудином. Пальцы Дагона приняли её, и я заметил, что он уже не вздрагивал при контакте с холодной глиной. Привык к ритуалу передачи лекарств через стену, как привыкают к любому безумию, если оно повторяется достаточно часто.

– Слушай внимательно, – сказал я. – Это другое средство – светлое, почти прозрачное. Даёшь первым, до горького отвара. Порядок: сначала это, потом ждёшь столько, сколько нужно, чтобы сосчитать до ста. Потом горький отвар. Не наоборот, Дагон, ни в коем случае.

– Сначала светлое, считаю до ста, потом горькое. Понял.

– Светлое давай так: обмакни палец, проведи по губам мальчика. Если слижет, повтори. Пять‑шесть раз, не больше. Это сильное средство – передозировка опасна.

– Опасна чем?

Честный вопрос заслуживал честного ответа.

– Кровь станет слишком жидкой. Начнёт сочиться из дёсен, из носа, из‑под ногтей. Если увидишь кровь, где не было раньше, немедленно останови и позови меня.

Дагон молчал три удара сердца, потом кивнул.

– Шесть раз, не больше. Если появится кровь, значит стоп. Понял.

– Хорошо. Я подожду здесь.

Он отошёл к навесу. Слышал, как он опустился на колени рядом с Сэйлой, как прошептал ей что‑то – слов не разобрал, только интонацию: ровную, спокойную, интонацию человека, который объясняет напарнику порядок действий, а не утешает. Женщина что‑то ответила совсем тихо. Потом тишина, только шелест шкуры, которой она укрывала Митта.

Я прижал левую ладонь к бревну частокола, правое колено опустил на землю.

На четвертый вдох контур замкнулся через грунт, через корешок, вросший в фундамент стены, и витальное зрение вспыхнуло, как вспыхивает экран осциллографа при включении.

Навес. Три силуэта.

Дагон показался как тусклое ровное свечение, как и вчера – истощён, но стабилен, ни единой бурой нити в сосудистом русле. Организм, который пережил контакт с Мором и вышел чистым, был либо невероятно везучим, либо обладал каким‑то врождённым иммунитетом, и я мысленно пометил это как задачу на будущее: если выживем, исследовать его кровь.

У Сейлы всё не так радужно – стоило мне её увидеть, как я тут же стиснул зубы, потому что за сутки картина изменилась заметно. Бурые прожилки в периферических венах рук стали ярче, плотнее, и новые проявились в предплечьях, ближе к локтям. Инкубация ускорялась. Вчера я давал ей два‑три дня до каскада. Сейчас, глядя на скорость распространения, пересчитал: полтора дня, максимум два. После этого начнутся тромбы, синие пальцы, кашель с кровью и всё, что уже происходило с её сыном.

Не её сыном – чужим ребёнком, которого она подобрала, потому что бросить не смогла.

На Митте я задержал внимание дольше всего, считая удары собственного сердца, чтобы не потерять хронометраж.

Тромбы в пальцах рук и ног без изменений – «старые», плотные, организованные. Тромбы в голенях продвинулись ещё на пару сантиметров к коленям с момента утреннего осмотра. В легких тень уплотнения в нижней правой доле стала заметнее, и я различил в ней мелкие участки застоя, как лужицы на дороге после дождя, где жидкость скопилась и не находила выхода.

Сердце мальчика билось с частотой около ста десяти ударов в минуту неровно, с пропусками через каждые семь‑восемь сокращений, и каждый пропуск отзывался во мне физическим дискомфортом, потому что моё собственное сердце знало, каково это: когда мышца хочет сократиться, а не может.

Увидел момент, когда Дагон поднёс палец к губам ребёнка. Крохотная капля гирудина на коже, тонкий слой жидкости, впитывающийся через слизистую. Митт не отреагировал. Дагон повторил: обмакнул палец, провёл по губам. На третьем разе рот мальчика чуть дрогнул.

Я считал секунды.

На тридцатой секунде после первого нанесения ничего видимого не произошло. Кровоток в конечностях оставался вязким, замедленным, тромбы стояли.

На шестидесятой я заметил изменение – не в тромбах, а в свободном кровотоке между ними: скорость движения крови по незабитым сосудам чуть увеличилась. Как если бы в реке, перегороженной камнями, вода между камнями стала течь свободнее, не потому что камни убрали, а потому что вода стала менее густой.

На девяностой секунде произошло уверенное замедление тромбообразования. Свежие, рыхлые сгустки в предплечьях перестали уплотняться. Один из них, самый мелкий, у правого локтя, начал терять чёткость контуров, словно размывался по краям.

Гирудин работал.