Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел

Не чудо, не мгновенное растворение всех тромбов, а именно то, чего я ожидал: блокада тромбина, остановка каскада свёртывания, постепенное разжижение крови. Старые тромбы останутся, их организм будет лизировать сам, если ему дать время и если убрать инфекционный триггер. Но новые перестанут формироваться, и это означало, что линия фронта замерла.

Дагон обернулся к стене. Я не видел его лица через витальное зрение, только свечение, но угадал вопрос.

– Считай до ста, – напомнил я через щель. – Потом горький отвар.

Слышал, как Дагон шевелит губами, считая. На Земле пациенты в приёмном покое так считали секунды между схватками, и медсёстры говорили: «Считайте вслух, это помогает не думать».

Счёт закончился. Мужчина поднёс к губам мальчика вторую склянку с грибным бульоном, профильтрованным через угольную колонну – янтарно‑мутный, с горьким запахом, от которого морщился даже я.

Митт дрогнул. Лицо сморщилось, губы сжались, и это хорошо, потому что утром он не реагировал вообще. Сознание возвращалось, пусть по капле, пусть на уровне рефлексов, но возвращалось.

Дагон терпеливо, палец за пальцем, ввёл бульон в рот ребёнка. Митт проглотил, скривился, но не выблевал. Желудок принял лекарство, значит, перистальтика работала, значит, органы брюшной полости ещё держались.

Я разорвал контакт и убрал руку с бревна. Пульс – девяносто четыре, правое предплечье гудело тупой болью от кончиков пальцев до локтя. Двадцать две секунды непрерывного витального зрения – новый рекорд.

Я выпрямился, прислонился спиной к частоколу, закрыл глаза и позволил себе тридцать секунд неподвижности. Просто стоять и дышать, пока пульс не опустится ниже восьмидесяти.

– Лекарь, – голос Дагона из‑за стены, тихий и странно изменившийся. – Пальцы.

– Что пальцы?

– Мизинец на левой руке. Он был чёрный. Сейчас… – пауза, и я услышал, как Дагон сглотнул, – сейчас синий. Просто синий – не чёрный.

Похоже на реперфузию. Кровь начала просачиваться в периферию. Микротромб в мизинце самый мелкий и свежий – вероятно, размылся гирудином первым.

Я не стал объяснять. Вместо этого сказал:

– Это хороший знак. Повтори оба лекарства через четыре часа. Сначала светлое, считаешь до ста, потом горькое. Дозировка та же. Если проснётся и будет просить пить, то давай воду мелкими глотками, кипячёную. Если начнёт кашлять кровью, зови немедленно.

– Понял. Лекарь…

– Что?

– Спасибо. – Дагон произнёс это без пафоса, без надрыва.

Я не ответил. Повернулся и пошёл к дому, потому что если бы остался, то начал бы думать о Сэйле, о полутора днях, которые ей остались до каскада, о двух склянках гирудина в нише за полкой и о том, что если Митту понадобится третья доза, то на мать не останется ничего.

На крыльце дома меня ждал Тарек. Он сидел на ступеньке, привалившись спиной к косяку, лук на коленях, и выражение лица у него было такое, какое бывает у часового, который отстоял двойную смену и держится только потому, что замена не пришла.

– Ну? – спросил он.

– Работает. Мальчик стабилизируется.

Тарек кивнул, как будто иного и не ожидал, и я вдруг позавидовал его простой, солдатской уверенности: Лекарь сказал «будет», значит будет.

– Тарек, иди спать.

– Не хочу.

– Это не просьба.

Он посмотрел на меня снизу вверх. В его глазах не было усталости, только та спокойная готовность, которая появилась после боя с Трёхпалой и с тех пор не уходила.

– Мне Аскер велел при тебе быть. Сказал: «Лекарь один за ворота не ходит, а ежели пойдёт, то тащи обратно за шкирку».

– Я за ворота не собираюсь.

– Ну и ладно. Тогда посижу тут, не мешаю ведь.

Он не мешал. Я сел рядом на ступеньку, и мы молчали, глядя на серое небо над частоколом, на дым, стелющийся между домами, на тёмную полосу леса за стенами, откуда тянуло сыростью и чем‑то кисловатым, чего раньше не было – запахом гниющей листвы, как от компостной ямы, только масштабом побольше.

– Лекарь, – сказал Тарек, не поворачивая головы.

– Что?

– На вышке Дрен. Он говорит, за западными деревьями мелькнул огонь два раза, потом пропал.

Посмотрел на запад. Кроны деревьев сливались в сплошную чёрную стену, и я не увидел ничего, кроме темноты.

– Когда?

– С полчаса назад. Я подумал, мол, показалось. Потом Дрен сказал то же самое. Два огня, вроде факелов, низко у земли, секунд на пять каждый.

Факелы низко у земли. Кто‑то шёл через лес к деревне, и у него хватило либо смелости, либо отчаяния зажечь огонь в Подлеске, где свет привлекает хищников вернее, чем запах крови.

– Аскер знает?

– Знает. Велел ждать. Ежели подойдут ближе, то встречает сам.

…

Они пришли через двадцать минут.

Аскер стоял у ворот, широко расставив ноги, и в его руке был не топор, как я ожидал, а короткое копьё с обожжённым наконечником. Рядом Дрен, опирающийся на палку, и молодой парень из тех, чьих имён я так и не запомнил, с луком на изготовку. За импровизированной баррикадой из двух перевёрнутых телег, которую Аскер велел соорудить ещё утром, ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы видеть подступы.

Факелы появились из‑за деревьев. Два огня, низких, колеблющихся, и за ними проступили силуэты – три фигуры, одна из которых почти висела на другой, а третья шла чуть впереди неуверенно, как человек, привыкший к темноте и ослеплённый собственным огнём.

Аскер поднял руку, и все замерли.

– Стой! – крикнул он голосом, от которого я бы на месте пришельцев присел на месте. – Кто?

Передняя фигура остановилась шагах в тридцати от ворот. Факел дрогнул, высветив лицо: женщина лет тридцати, тёмные волосы собраны в узел, на щеке грязная полоса – то ли сажа, то ли кровь. Худая, но двигалась уверенно – не как больная, а как измотанная долгой дорогой.

– Из Корневого Излома, – ответила она. Голос ровный, охрипший. – Нас трое. Старик ранен, мальчишка в лихорадке. Впустите или дайте воды. Мы трое суток без воды.

Аскер не шевельнулся. Я подошёл к нему и встал рядом, и он бросил на меня короткий взгляд: ну вот, твоя работа.

Я вышел за баррикаду.

Тарек шагнул следом, и я услышал тихий щелчок: стрела на тетиве, наконечник вниз, но готова подняться за полсекунды. Мальчишка прикрывал мне спину, как делал это каждый раз, когда я выходил за периметр, и его присутствие за плечом стало для меня чем‑то вроде второго пульса, привычным и необходимым.

Подошёл к женщине на десять шагов и остановился.

Вблизи она выглядела хуже, чем издалека: скулы торчали, глаза ввалились, кожа серая от усталости и обезвоживания. Но чистая, без синевы на пальцах, без кровоподтёков, без мраморного рисунка на руках – здорова или ещё не больна.

За ней, привалившись к стволу молодого бука, сидел старик – маленький, сухой, с лицом цвета пергамента. Факел в его руке лежал на земле, догорая, и в его свете я увидел то, что заставило меня стиснуть челюсть.

Кровоподтёки на шее, на руках, на лице – везде, куда доставал свет, темнели пятна, нет, не синяки, а именно подкожные кровоизлияния, расплывчатые, багрово‑чёрные, как следы от щупалец. Белки глаз жёлтые, с красными прожилками. Дыхание поверхностное, свистящее, с булькающими нотами на выдохе.

Поздняя стадия ДВС. Геморрагическая фаза: факторы свёртывания исчерпаны, кровь сочится отовсюду. Я видел такое на Земле, в реанимации, на аппарате ИВЛ, с капельницами криопреципитата и тромбоцитарной массы, и даже там выживаемость составляла сорок процентов. Здесь, в лесу, без ничего… У него нет шансов.

Подросток стоял рядом со стариком, поддерживая его за плечо. Мальчишка лет двенадцати‑тринадцати, худой, с остриженной головой и лихорадочными глазами. Кожа горячая на вид, румянец на щеках неестественно яркий, но пальцы чистые, без синевы. Ранняя инкубация, как у Сэйлы двое суток назад. Окно для лечения ещё открыто.

Я повернулся к Аскеру. Он стоял за баррикадой, и на его лице было выражение, которое научился читать за два месяца: спокойное, непроницаемое, как стена, за которой шла напряжённая работа.