Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав

— Понимаю, это звучит безрассудно, Маэстро, — заговорил тот быстро, словно давно репетировал эту речь. — Но что делать? Ты сам подумай — когда ещё выпадет такой шанс?

Он подался вперёд, и в голосе зазвенела юношеская горячность, от которой бывают только беды.

— Левиафан — наш! Он из этой бухты, понимаешь? Мы здесь родились, мы каждый камень знаем, каждое течение! У нас больше шансов увидеть его первыми, чем у этих столичных хлыщей с их картами и приборами!

Я слушал и не верил ушам. Перед ним был пример Тито — человека, сломленного переменами, а он сам лез в жернова, надеясь, что его не перемелет.

— Шансов? — переспросил холодно. — Шансов на что, Энрике? На то, чтобы сдохнуть первыми?

— На то, чтобы разбогатеть! — выпалил он. — Ядро, Кай! Ты слышал, что тот тип в шелках говорил? Целое состояние!

— Ты дурак, Щегол, — сказал я без злости. — Ты хочешь, чтобы половина жён в этой деревне надела чёрные платки? Чтобы дети остались сиротами?

Энрике отпрянул.

— Это не рыба, — я ткнул пальцем в сторону моря. — Это духовный зверь — самый сильный. Ты хоть понимаешь, что это такое? Он чихнёт, и твоя лодчонка разлетится в щепки. Он махнёт хвостом, и от вас останется только красная пена на воде. Вы для него — букашки. Пыль.

Энрике опустил голову, глядя на свои руки — сильные, с мозолями от вёсел и сетей. Молчал, и я думал, что достучался, но тот вдруг вскинулся, и в лице проступила такая злая обида, какой от него не ожидал.

— Тебе-то что⁈ — выплюнул парень. — Конечно, тебе легко говорить! Сидишь тут на своей скале, куёшь крючки, деньги имеешь, уважение имеешь! Тебе ничего не нужно!

Он вскочил с лавки и начал мерить шагами пятачок под навесом.

— А я⁈ Я всю жизнь гнию в этой дыре! Рыба, соль, вонь — и так до самой смерти, как отец, как дед⁈ Я хочу славы, Кай! Хочу денег! Хочу увидеть мир, хочу в Мариспорт, хочу носить не робу, а бархат! Хочу испытать удачу, чёрт подери! Почему я должен думать о ком-то ещё, кроме себя? Почему я должен думать о вдовах, если у меня даже жены нет⁈

Его крик повис в воздухе, спугнув чайку с крыши кузни.

Я смотрел на него — раскрасневшегося, взъерошенного, полного жизни и глупости, и видел не рыбака Энрике, а сотни таких же парней.

— Серьёзно ты это? — спросил тихо.

Энрике остановился, тяжело дыша.

— Да. Вполне.

Я покачал головой и отвернулся к морю. Солнце играло бликами на воде — бесконечное, равнодушное и прекрасное море.

— Я нашёл здесь свой дом, Энрике, — произнёс, не глядя на него. — Эта деревня — не дыра. Это большая семья. Тем она и сильна, что здесь все не только о себе думают, но и друг о друге. Угорь принёс мне рыбу, когда думал, что я голодал. Марина дала кров. Бартоло защитил от нападок.

Я замолчал, подбирая слова, которые могли бы пробить его броню эгоизма.

— Ты просто не понимаешь, какое это счастье — родиться здесь, в безопасности, среди своих. Для тебя это обыденность, как воздух — ты дышишь и не замечаешь, но многие этого лишены.

Перед взором на миг вспыхнуло другое поселение — Вересковый Оплот. Чёрные от гари брёвна частокола. Сладковатый запах разложения. Тела друзей, сваленные в кучу. Тишина, в которой не поют птицы, а только жужжат мухи. Видение ударило под дых, заставив сердце пропустить удар. Я не знал, что там сейчас.

Стиснул зубы, загоняя память обратно в темный угол сознания.

— Ты поймёшь это только тогда, когда потеряешь, — закончил еле слышно. — Вот и всё.

Энрике стоял сбоку — не видел его лица, но слышал, как тот переминается с ноги на ногу. Тяжелое сопение и шорох гальки. Разговор зашёл в тупик. Между нами легла пропасть опыта. Парень хотел сбежать из рая, считая его тюрьмой. Я сбежал из ада и знал цену этому покою.

— Ладно… — буркнул тот наконец. Энтузиазм из голоса исчез, осталась упрямая досада.

Он развернулся и пошёл прочь, ссутулившись.

— Только обижаться не надо, Щегол, — бросил ему в спину. — Ещё какая ерунда.

Энрике на секунду замер. Не оборачиваясь, дёрнул плечом.

— Не обиделся, — донеслось до меня. — Ещё какая ерунда.

Он повторил мои слова, но в его устах они прозвучали горько. Спустя минуту его фигура скрылась за поворотом тропы, ведущей к причалу. Я остался один под навесом, слушая крики чаек и шум прибоя.

Тяжесть легла на плечи. Мысли, как назойливые мухи, кружили вокруг одного имени.

Старый, обрюзгший, вечно недовольный Тито. Двадцать лет он был здесь единственным, кто знал тайну огня и железа. Двадцать лет он чинил якоря, ковал гвозди и чувствовал себя нужным и важным.

А потом пришёл я.

Вспомнил, как в первый год он смотрел на меня свысока — молчаливый бродяга с Севера, считай ещё пацан, что он может? Потом с подозрением, потом со страхом. И, наконец, с ненавистью человека, у которого выбили почву из-под ног.

Виноват ли я?

Посмотрел на свои руки — эти ладони умеют творить чудеса, недоступные обычному смертному. У меня есть Система, есть знания из мира, где сталь плавят в электрических печах, а небо скребут стеклянные башни. У меня есть опыт, оплаченный кровью и безумием в Чёрном Замке.

Был ли у Тито шанс? Конечно, нет — это битва профессионального солдата с ребёнком, вооруженным хворостиной.

«Я просто искал своё место, — сказал себе, пытаясь заглушить голос совести. — Я выживал. Если бы делал работу плохо, то умер бы с голоду. Я делал её хорошо, и кто-то другой потерял своё место. Таков закон жизни — выживает сильнейший».

Звучало логично, но под рёбрами тоскливо заныло. Разве виноват Тито, что в его маленькую, понятную жизнь вторглась сила, которой он не мог противостоять? Он не был злодеем — просто деревенским кузнецом, который вдруг стал ненужным. И это ощущение ненужности затянуло на его шее петлю.

Должен ли он был бороться? Учиться? Становиться лучше?

«Может быть, — подумал, глядя, как чайка камнем падает в воду за рыбой. — А может, и нет. Не каждый рождён для битвы. Большинство просто хочет жить».

Ответа не было. Была только свершившаяся трагедия — сломанный человек в доме целительницы и я, сидящий под навесом процветающей кузни.

Тяжело вздохнул и потёр лицо ладонями, стирая паутину мыслей — хватит. Прошлого не изменишь, а Тито, по крайней мере, жив. Может, этот срыв станет для него дном, от которого можно оттолкнуться. А может, концом — это уже не моя история.

Встал. Из тёмного проёма кузни доносились звуки — тихий шорох и редкое звяканье. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Я шагнул внутрь, щурясь после яркого солнца.

В полумраке, у наковальни, стоял Пьетро — не заметил моего возвращения. Мальчик держал в щипцах остывший, темно-серый кусочек металла и разглядывал его так, словно это не кусок железа, а самый дорогой алмаз.

Я подошёл неслышно и заглянул через его плечо. Гвоздь был далёк от совершенства — шляпка вышла чуть скошенной набок, словно берет, сдвинутый на ухо, на стержне виднелись следы лишних ударов. Он грубоват и шершав, но это гвоздь — настоящий, крепкий и функциональный гвоздь, который можно вбить в доску, и он будет держать её сто лет.

Пьетро поднял голову и увидел меня. В глазах метнулся испуг — вдруг мастер заругает за кривизну? — но тут же сменился робкой надеждой.

— Вот… — прошептал он, протягивая своё творение. — Готово, мастер.

Рядом, на бочке, зашевелился Ульф. Великан расплылся в улыбке. Захлопал в ладоши и засмеялся, как ребёнок.

— Шляпка! Шляпка! — прогудел он басом, тыча пальцем в гвоздь. — Видишь, Кай? Шляпка есть! Пьетро будет кузнецом! Пьетро сделал!

Его неподдельная радость мгновенно смыла остатки мрачности — невозможно оставаться серьёзным, глядя на это сияющее лицо.

Я взял гвоздь — он был ещё тёплым. Ощутимый вес проделанной работы.

Повертел в пальцах, поднес к свету, падающему из двери. Пьетро затаил дыхание.

— Немного кособок, — констатировал спокойно.

Плечи мальчика дрогнули.

— Но, — я повысил голос, перекрывая его разочарование, — металл прокован плотно. Трещин нет. Острие вытянуто верно. Для первого раза, Щепка…