Искра прошлого (СИ) - Закалюжная Людмила

— Я вижу, здесь осталось несколько свободных мест, — сказал Воронцов, и в его голосе впервые зазвучали ноты не формальной учтивости, а настоящего, живого интереса. — Я был бы польщен, если бы вы соблаговолили…

— Вы настаиваете, князь? — перебила его Горская. Теперь она знала, что он видит пустые строки. Она знала, что он понимает ее игру.

— Настаиваю, — тихо сказал Максим, и это была уже не игра.

Он наблюдал за Алисой, но она молча протянула ему книжечку и карандаш. Их пальцы не соприкоснулись. Горская успела убрать свои.

Максим старательно, с непривычной для себя тщательностью, вывел свое имя напротив вальса, мазурки и котильона. Он чувствовал на себе ее оценивающий взгляд. Воронцов вернул книжечку, склонился в поклоне и, прежде чем отойти, на мгновение задержался.

— До вальса, Алиса Арсеньевна, — сказал он, и в его словах прозвучала не просто вежливость, а обещание.

Говорить было больше не о чем. Максим удалился, чувствуя, как жар разливается по его жилам. Неожиданно для себя он обернулся… Горская продолжала стоять на том же месте, держа раскрытую книжечку и глядя на имена партнеров. На ее лице, наконец, появилось выражение, которое Воронцов смог прочитать совершенно отчетливо. Это было не торжество. Это была решимость. Та самая, какую он видел у солдат и офицеров, когда армия готовилась к бою.

Чернышов вскоре подошел к другу и лукаво произнес:

— Ну и как, твое обаяние подействовало? Или я зря отвлекал Фроловых и записался на танец с купеческой дочерью? Представляю, сколько завтра будет разговоров.

По виду Александра было заметно, что это все его веселит.

— Не знаю, — честно ответил Максим, а сам невольно подумал: «Игру только что усложнили. И сделали ее в тысячу раз интереснее».

А потом он увидел, как к Горским подошел Лебедев. Советник что-то говорил Арсению Петровичу, тот кивал, а затем Павел Русланович обернулся к Алисе с той же сладковатой улыбкой, которой одаривал всех дам. Максим заметил, как взгляд Алисы скользнул по Лебедеву, и в нем мелькнуло нечто острое, колючее. Не страх, нет. Презрение? Предупреждение? Это длилось долю секунды, и вот она уже опустила ресницы, произнося в ответ что-то учтивое и безличное.

«Она и его видит насквозь», — с внезапной ясностью понял Воронцов. И это открытие заставило его с каким-то немым восхищением ожидать их первого танца.

— Знаешь, Гриша, иногда я ловлю себя на мысли…, а что, если они правы? Что если наша «искра прогресса» и впрямь выжжет все дотла? — вздохнул папа, и тут же Григорий Львович кинулся его разубеждать.

— Ты же видишь, что происходит! Мы замерли на одном месте и никуда не движемся! Если ничего не изменить, то начнем пятиться, а не двигаться вперед.

Я слушала их в каком-то тумане. Голоса доносились словно через толстый слой ваты, а я замерла, разглядывая имя в бальной книжечке — Максим Сергеевич Воронцов. «Я смогла. Выстояла, хотя было так трудно». Дыхание перехватывало, бросало в жар, и, если бы Воронцов задержался еще на мгновение… я бы рухнула без сознания. «Я сама расставила силки, а он… с такой уверенностью вошел в ловушку, будто это была его идея. Зачем? Для чего?»

— Доброго вечера, Павел Русланович, — я услышала, как папин друг приветствовал Лебедева.

— Как добрались? — вежливо интересовался советник. — Порталы — отличная вещь, жаль, что они не в каждом городе нашей необъятной страны.

— Это правда, что княгиня Орлова хочет установить новые порталы в пяти городах? — интересовался Григорий Львович.

«А я и не помню об этом, — с сожалением подумала я. —Сколько всего пропустила!»

— Правда, и император не против, — Лебедев бросил на меня оценивающий взгляд — не мужской, а скорее охотничий, словно я была редким экземпляром бабочки, которую он рассматривает перед тем, как вогнать в нее булавку и добавить в коллекцию. — Алиса Арсеньевна, вы великолепны.

— Благодарю, — я с трудом сделала реверанс, так хотелось стереть с лица Лебедева эту мерзкую ухмылочку.

Я сделала шаг в тень колонны, позволяя толпе течь мимо. Мне нужно было выдохнуть. Успокоиться после встречи с Воронцовым. Он был так же чертовски красив, как и в моих воспоминаниях. Импозантный, во фраке, который сидел на нем безупречно. Темные волосы, зачесанные назад, высокий лоб, упрямый подбородок. В его позе читалась врожденная уверенность, сила, которой хотелось подчиниться…, но не теперь.

Снова и снова я переживала нашу встречу. И вдруг его голос прозвучал у моего плеча. Я медленно, с преувеличенной небрежностью обернулась, подняв взгляд. Сердце бешено колотилось в груди, а я старалась спрятать ненависть к предателю за маской безразличия. Воронцов стоял в двух шагах, его поза была безупречно вежливой, но в зеленых глазах читался тот самый хищный интерес.

Глубоко вздохнув, я выпрямила плечи и вышла из тени. Подошла к группе молодых девиц и включилась в легкомысленную болтовню. Я смеялась, кивала, но все мое существо было настроено на Воронцова, на его присутствие. Я знала, что он меня видит. Чувствовала на себе его изучающий взгляд. «Смотри, — ядовито думала я, — как я не смотрю на тебя». Я знала этот мужской характер — запретный плод манит вдвойне. Моя отстраненность была рассчитанным риском, тонким ядом, призванным пробудить в нем не досаду, а азарт охотника.

Последние аккорды музыки замерли, и княгиня Орлова, подняв руку в белоснежной перчатке, торжественно произнесла:

— Дорогие друзья, нынешний вечер особенный… — начала она, а я невольно подумала: «Одни и те же фразы из года в год. Все здесь предсказуемо, как ноты в партитуре. После приветствия — два танца подряд, затем фанты, чтобы все отдохнули. Снова танцы, снова игра, теперь уже шарады. Потом княгиня пригласит всех на ужин. Подадут холодные закуски, дичь, мороженое. Еще два танца и все, гости начнут разъезжаться по домам».

И вот он, момент. Оркестр заиграл вальс.

Воронцов изящно извинился перед генералом и направился ко мне. Его шаги были уверенными, взгляд — прямым. В зале на секунду воцарилась тишина, все взоры обратились к нам: блестящий потомственный аристократ и дочь купца-выскочки.

— Алиса Арсеньевна, — его бархатный баритон, тот самый, что зачитывал мне смертный приговор, теперь звучал учтиво и даже с легкой долей обаяния. — Позвольте пригласить вас на этот вальс.

Я медленно повернула к нему голову, позволив расцвести на лице слабой, чуть отстраненной улыбке. Мои глаза встретились с его глазами. Я не опустила взгляд, как делала это когда-то, робея. Смотрела прямо в эти зеленые, как лесная чаща, глаза, в которых теперь читалось любопытство.

— Князь, — я сделала легкий кивок, протягивая ему руку в перчатке. — Вы оказываете мне большую честь.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей руки. Прикосновение через тонкую ткань перчатки обожгло как раскаленное железо. Внутри все сжалось в комок ярости и боли, но моя рука в его руке оставалась прохладной и расслабленной. Мы вышли на паркет

Первый же круг вальса был подобен схватке. Он вел уверенно, сильно. Я следовала за ним, мои движения были отточенными и грациозными.

— Вы сегодня сияете, Алиса Арсеньевна, — произнес он, наклонившись чуть ближе. — Хотя, мне кажется, «сияние» — не совсем подходящее слово. Скорее… загадочное мерцание. Как у одинокой звезды в ночи.

— Возможно, звезды лишь кажутся одинокими, князь, — парировала я, глядя куда-то мимо его плеча. — Но на самом деле, у каждой из них есть своя орбита, свое предназначение. И иногда они видят гораздо больше, чем кажется с земли.

Он слегка отклонил голову, изучая мое лицо.

— Философские мысли для бала. Вы удивляете меня.

— А вы разве не считаете, князь, что люди слишком часто ошибаются, принимая видимость за сущность? — я мягко повернулась под его рукой, и мой взгляд скользнул по его лицу. — Сегодня ты кажешься героем, а завтра… становишься палачом. Или наоборот. Как вы думаете, прокурор всегда может отличить невинного от виновного?