История "не"скромной синьоры (СИ) - Зимина Юлия

Пока Лила, взявшая на себя роль хозяйки, гремела кастрюлями на кухне, напевая что-то под нос, а Май старательно выбивал пыль из половиков во дворе, я устроилась за отмытым кухонным столом.

Передо мной лежали мои покупки: грубая бумага, кисти и странные «красильные камни». Это было совсем не то, к чему я привыкла. Никаких тюбиков с акрилом или маслом. Камни нужно было тереть о шероховатую палитру, добавляя воду или масло, чтобы получить пигмент. Цвета были натуральными, приглушёнными, но глубокими. Мелки же напоминали пастель, но были твёрже и требовали усилия.

— Ну, с богом, — прошептала я, макая кисть в разведённую охру.

Рука сначала дрожала. Я боялась испортить дорогую бумагу, боялась, что разучилась, что в этом теле навык пропадёт. Но стоило кисти коснуться листа, как страх исчез. Тело Эстель, может, и не умело рисовать, но моя память, мой глазомер, моё чувство композиции — всё это осталось при мне.

Я выглянула в окно. Там, во дворе, Май, закончив с крыльцом, взобрался на нижнюю ветку нашего старого дуба. Он сидел верхом, размахивая веткой, и что-то кричал воображаемому войску. Солнце путалось в его волосах, создавая золотой ореол, а тени от листвы причудливо ложились на рубашку.

Я начала рисовать. Штрих за штрихом, пятно за пятном. Краски ложились на удивление мягко. Я увлеклась, забыв о времени, о том, где я и кто я. Был только этот момент: свет, тень, движение.

— Эля… — раздался тихий выдох за спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Лила стояла с половником в руке, замерев, как статуя. Она смотрела на рисунок расширенными глазами.

— Это же Май! — воскликнула она, подходя ближе. — Он как… как живой! Смотри, даже видно, как он щурится от солнца! И заплатка на штанине… — Лила перевела взгляд на меня, полный восторга и благоговения. — Я никогда не видела ничего подобного. Уличные художники обычно рисуют просто контуры, плоско… А здесь... Невероятно!

— Тебе правда нравится? — спросила я, чувствуя, как внутри расцветает тёплый комок надежды.

— Очень! — горячо заверила дочь. — Такие портреты, живые, настоящие… Они ценятся очень дорого. Богатые господа платят за такое золотом!

Ее слова влили в меня уверенность, которой так не хватало. Я посмотрела на рисунок критическим взглядом. Да, получилось неплохо. Даже для моего мира это был хороший скетч, а здесь, похоже, реализм был в дефиците.

— Значит, завтра пойду на дело, — решительно сказала я, отмывая кисти.

Я уже приметила место, которое подойдёт для моего заработка. Недалеко отсюда, на границе с богатым кварталом, был парк. Туда вёл красивый полукруглый мостик, перекинутый через канал. Там всегда гуляло много нарядных дам и господ с детьми. Идеальное место, чтобы сесть с мольбертом (который мне ещё предстояло соорудить) и предложить свои услуги.

Вечер прошёл в приятных хлопотах. Я перебирала свои работы, готовила одежду на завтра. Лила погладила мне лучшее платье, а Май пообещал, что будет защищать дом и сестру, пока я буду «работать».

Легла я рано, но сон не шёл. Лежала в темноте, слушая ровное дыхание детей в соседней комнате, и сердце колотилось от предвкушения пополам с волнением.

Завтра всё решится. Завтра я перестану быть просто попаданкой, а стану художницей Этерии.

«Пожалуйста, — прошептала я в потолок, обращаясь то ли к небесам, то ли к душе Эстель, то ли к самой судьбе. — Помогите мне. Не ради славы. Ради них. Пусть моя рука будет тверда, а люди — добры. Не отвернитесь от нас».

За окном шелестел старый дуб, охраняя наш покой, и мне казалось, что сам дом тихо вздыхает вместе со мной, обещая, что всё будет хорошо.

22. Начало положено

Эля

Утро выдалось таким свежим и звонким, что хотелось пить этот воздух, как ключевую воду.

— Калитку на засов, и никому не открывать, — строго наказала я, поправляя воротничок на рубашке Мая. — Даже если скажут, что от меня. Поняли?

— Поняли, — кивнула Лила, в глазах которой читалось волнение. — Удачи тебе.

Я подхватила свою конструкцию, которую гордо именовала мольбертом. Соорудила его вчера вечером из остатков старых досок, скрепив всё гвоздями и полосками плотной ткани. Выглядел он, мягко говоря, странно, но функцию свою выполнял — держал лист бумаги под нужным углом.

Выйдя за ворота, я глубоко вдохнула. Сегодня всё решится.

Столица просыпалась. Улочки, вымощенные светлым камнем, были уже полны жизни. Мимо меня проезжали повозки молочников, спешили служанки с корзинками.

Я шла, с любопытством разглядывая прохожих. Одежда в этом мире была красивой, но непривычной. Мужчины носили короткие камзолы и узкие штаны, заправленные в сапоги или чулки с туфлями. Женщины — платья с корсетами, но не такими варварскими, как в земном средневековье, а скорее поддерживающими, с пышными юбками, украшенными вышивкой. Я в своём простом платье, конечно, не выглядела знатной дамой, но и на нищенку уже не походила. Скорее, на скромную горожанку.

До парка добралась быстро. Место я выбрала идеальное: здесь, у ажурного полукруглого мостика, перекинутого через канал с кувшинками, прогуливались обеспеченные люди.

Я нашла удобный пятачок в тени раскидистой ивы, поставила свой неказистый мольберт, разложила на небольшом раскладном стульчике (тоже трофей из нашего дома) краски, мелки, баночку с водой и кисти.

Прохожие замедляли шаг. Они косились на меня, перешёптывались, тыкали пальцами.

— Что это она делает?

— Странная доска… Может, гадалка?

— Или продаёт какие-то снадобья?

Я слышала обрывки фраз и понимала: уличных художников в таком формате здесь, похоже, нет. Или они сидят в мастерских и рисуют совсем иначе. Мой мольберт был для них диковинкой.

Но никто не подходил. Люди смотрели с опаской и шли дальше.

«Спокойно, Эля, — сказала я себе, чувствуя, как холодеют ладони. — Ты была к этому готова. Никто не купит кота в мешке. Нужна реклама».

Я огляделась. Мне нужна была натура. Живая, эмоциональная, цепляющая.

И я нашла её.

Чуть поодаль, на кованой скамье под цветущей акацией, сидела молодая пара. Они выглядели счастливыми и расслабленными. Мужчина в дорогом синем сюртуке что-то шептал на ухо женщине в шляпке с лентами, она смеялась, прикрывая рот кружевной перчаткой. А рядом, прямо на траве, сидела очаровательная девчушка лет пяти. Её соломенная шляпка валялась рядом, а сама она плела венок из цветов.

Картинка была настолько идиллической, что у меня перехватило дыхание.

«Если успею… Если только успею запечатлеть этот момент!»

Я схватила угольный мелок (один из тех, что купила в лавке) и коснулась бумаги. Мир вокруг перестал существовать. Исчез шум толпы, исчезло волнение. Остались только линии и формы.

Штрих — наклон головы девочки. Штрих — пышная юбочка, распластанная по траве. Ещё несколько быстрых движений — и проступил профиль отца, с любовью глядящего на свою супругу.

Я работала быстро, яростно, боясь упустить момент. Уголь шуршал по бумаге, оставляя бархатистые следы. Я не прорисовывала детали одежды, ловила эмоции. Солнечный зайчик на щеке ребенка. Нежный жест руки матери.

— Дочка, нам пора, — донёсся до меня голос мужчины.

Сердце ёкнуло. Они вставали.

Мужчина подал руку даме, девочка подхватила свой венок и шляпку. Они собирались уходить.

Рисунок был готов только в наброске, без цвета, но он был живым.

— Подождите! — крикнула я, хватая лист и срываясь с места.

Я, наверное, выглядела безумной — с испачканными углём пальцами, растрёпанная, бегущая к благородному семейству.

— Прошу прощения! — выдохнула я, подбегая к ним.

Мужчина инстинктивно заслонил собой жену, нахмурившись.

— Что вам угодно, сударыня?

— Я… простите, не хотела вас напугать, — я перевела дух и, улыбнувшись самой обезоруживающей улыбкой, на которую была способна, протянула им лист. — Просто не смогла удержаться. Вы такая красивая семья. Взгляните.