Пламенев. Книга XII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— Существовала вероятность, — выдавил Морозов, не имевший права лгать в данном случае, — что Зверь даже под обстрелом доберется до верха Стены.

— И господин Пламенев спустился, чтобы его задержать?

— Так точно. Он выбил Зверю опорный сустав, после чего Зверь сорвался и был добит артиллерией. Однако…

— Тогда я чего-то не понимаю. — Она сказала это без напора, почти весело. — Человек увидел угрозу, оценил, что успевает только он, рискнул собой и избавился от угрозы до того, как она стоила жизней. Да, возможно, нарушив правила и приказы, но тут у меня скорее будет вопрос к вам. Почему вы отдавали приказы, которые могли привести к тому, что Зверь заберется на Стену и за этим последуют смерти? Возможно, здесь, на севере, какой-то особый устав? Тогда я с удовольствием его почитаю. Но пока, на мой вкус, это называется героизмом.

Тишина за столом сделалась полной. Морозов, сидящий очень прямо, посмотрел на Евгению, на старшего чиновника, который изучал свою тарелку, снова на Евгению и медленно наклонил голову.

— Как скажете, Евгения Аркадьевна, — сказал он.

И замолчал. Уже насовсем. Стало слышно, как потрескивает ближний к нему светильник.

А мне вдруг стало его жалко.

Вот что странно. Я сидел на месте, которое взял силой, вел его вечер, и только что из-за меня посторонние при всем гарнизоне поставили под сомнение его работу.

И глядя на то, как он сидит, прямой и молчащий, я находил в себе что угодно, кроме торжества.

По сути, он не сделал мне ничего дурного. Он много лет держал эту крепость и держал грамотно: люди у него были сыты, посты вылизаны, служба шла, прорывов Зверей не было отродясь.

Взыскание мне он вынес по уставу и по уставу же объявил благодарность. Честный и жесткий служака с прицелом на столицу, которому не повезло оказаться между мной и тем, что мне поручено.

Мысль пришла сама. Выманить его за Стену под любым предлогом, довести до Агаты. Пусть она проверит. И если в нем нет того, знакомого ей, если он чист, тут же ему все выложить про декабрь, Кость и настоящую причину этого спектакля. Снять с себя эту грязь и дальше делать дело вдвоем.

Я додумал эту мысль до конца, но тут же сам себе сказал «нет».

Потому что нюх Агаты был проверен всего один раз. Что, если она может ошибаться? Вдруг знакомое чуется ей далеко не в каждом меченом? А что, если Черная Кость в принципе метит своей особой силой не всех?

Она скажет «чист», я раскроюсь, а он окажется человеком Кости. Тогда лягу не я один. Следом ляжет декабрьская операция, которую полтора года готовит едва ли не вся планета. А Наташа спит со мной за одной дверью.

Проверять Агату на Морозове я права не имел. Сначала выборка, много людей, и счет подтверждений. А до тех пор выбор у меня ровно один: топить его дальше.

Дальше вечер покатился уже без сопротивления. Я рассказывал про арену и про турнир, про тонкости здешней службы и про то, чем северная Стена отличается от океанической. Говорил не так гладко, как умел Морозов, я слышал это сам — мне не хватало его отточенных оборотов и правильных пауз.

Но я брал другим. Мне было что рассказать, и мне доставало уверенности в себе, а Евгения в нужных местах поднимала брови, переспрашивала и смеялась. И следом за ней оттаивал и смеялся весь стол.

Морозов еще два раза пробовал войти в разговор: один раз со сводкой о снабжении, второй — с чем-то про планы работ. Оба раза старший чиновник кивал ему вежливо, а сам поворачивался обратно ко мне.

Когда подали чай и вечер стал сворачиваться, чиновники начали прощаться. Старший подошел первым, пожал мне руку сухой холодной ладонью и сказал, что завтра хотел бы посмотреть склады с тем же провожатым, если служба позволит.

Плотный долго тряс мою руку. Молодой с папкой сказал «благодарю за вечер» куда-то мне в ключицу и покраснел. К Морозову подошел из всех один длинный в очках, и то, кажется, просто по какому-то вопросу, а не попрощаться или поблагодарить.

Евгения уходила последней. У дверей она обернулась, нашла меня глазами и махнула ручкой, прощаясь. Телохранитель вышел за ней, бесшумный как всегда, и тарелка его, я отметил, простояла весь вечер нетронутой.

Офицеры потянулись следом, гремя лавками. Я допил чай, поставил стакан и тоже пошел к выходу, но уже в дверях меня догнал голос:

— Пламенев. Задержитесь.

Морозов стоял у своего конца стола — один в опустевшей столовой, среди парадной посуды и догорающих светильников. Я посмотрел на него, понял, что этот разговор был неизбежен с самого утра, и закрыл дверь изнутри.

Вернулся к столу, но не к прежнему месту и не к его концу, а к дальнему, и сел ровно напротив него. Между нами легла вся длина парадного полотна, уставленного посудой.

Морозов смотрел на меня, стоя за своим местом, руки его лежали на спинке стула, и пальцы вжимались в дерево так, что оно поскрипывало.

— Что это было, Пламенев? — спросил он, больше не выравнивая голос.

— Вечер, — сказал я. — По-моему, удачный. Гости довольны.

— Не паясничайте. — Он обошел стул и медленно двинулся вдоль стола. — Вы весь день влезали поперек. Вы сорвали мне прием, перекроили рассадку, вы… — он остановился, набирая воздух, — вы вели себя так, будто это ваша крепость.

Вот он и сказал это сам. Я мог бы юлить, тянуть, изображать недоумение. Но вместо этого я посмотрел ему в глаза и ответил ровно то, что должен был для продолжения этого спектакля. Разговор шел без свидетелей, наедине, и пришить мне что-то вроде оскорбления старшего было нельзя — мы оба это понимали.

— Помните, что вы сказали мне в своем кабинете в один из моих первых дней здесь? — спросил я. — «Пятьдесят человек, громкое имя и один удачный шанс. Посмотрим, что вы скажете через год». Года не прошло, господин комендант. Прошел месяц с небольшим. Хотите послушать, что я скажу?

— Я хочу услышать объяснение, — сказал он. — И советую вам подбирать слова. Я могу подать рапорт о вашем поведении.

— О каком? — спросил я. — О том, что гостья комиссии сама выбрала себе провожатого? Что чиновникам понравились мои рассказы? Подавайте, я почитаю с удовольствием. А пока что думаю, что вы засиделись, господин комендант. Вы хороший служака, я это признаю. Но вы держите это место столько лет, что оно стало вашей привычкой, а привычка на Стене со временем начинает стоить жизней. Крепости нужен тот, кто моложе, сильнее и у кого все впереди. Я прямо сейчас смотрю на такого человека в отражении вашей парадной посуды.

Секунду было очень тихо. А потом на меня опустился его Дух.

Он отпустил то, что держал в себе весь вечер, и воздух в столовой отвердел. Давление легло мне на плечи и грудь, на столешницу, и посуда тонко зазвенела по всему полотну, а ближний светильник мигнул. Дух Шестого Круга, зрелый, плотный, накопленный десятилетиями службы.

Я остался сидеть.

Давление было мощное, тяжелое, оно пробовало меня согнуть, придавить, смять. Но мой собственный Дух был глубже и объемнее его Духа, так что навредить мне он не мог. А отвечать давлением на давление мне попросту не требовалось в контексте.

Я сидел, положив руки на стол, дышал ровно и смотрел на Морозова. Он держал долго. Дольше, чем я ожидал. Потом давление дрогнуло и сошло: воздух отпустило, и светильник выправился.

— Видите, что получается? — сказал я в наступившей тишине. — Слова у вас кончились быстро, и вы взялись за силу. Это и есть ответ, господин комендант, вы сами его только что дали. Снимитесь с должности. По собственному решению, с почетом, с выслугой. Передайте крепость и уезжайте в свою столицу, вы этого хотите давно. Я приму Улей и буду держать его так, что вам за него краснеть не придется.

— Вон, — сказал Морозов.

Сказал он это тихо, почти спокойно. Я встал, задвинул стул и пошел к дверям. У порога обернулся и сказал:

— Доброй ночи, господин бывший комендант.

И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Глава 8

Наташа не спала.