Морок Анивы - Рудашевский Евгений

Рухнув в гостиной на диван, включила телевизор. Безучастно послушала, как в новостях рассказывают о ремонте узкоколейной железной дороги от Новикова до Голубых озёр. Ведущий пообещал, что на днях туристический вагончик возобновит прерванное недавним оползнем движение, затем перешёл к репортажу из сельского клуба «Шахтёр», где на днях состоялась премьера спектакля по мотивам «Рощи Кэндзю» японского писателя Кэндзи Миядзавы. Соня выключила телевизор. Вымотавшись и за весь день ничего не добившись, она была на грани отчаяния. Не сомневалась, что две последние зацепки – дом Неписалиева и, собственно, маяк «Анива» – приведут к очередному тупику, поэтому обрадовалась, когда перед сном получила от Вани-Башки дополнительную зацепку.

Сосед заглянул, чтобы угостить яблочным пирогом. Одетый в фартук поверх майки и спортивных штанов, поставил круглую форму для выпечки на стол, бережно снял полотенце и, обнажив карамельную корочку, уставился на неё с улыбкой, словно увидел впервые. Его морщины углубились, прорисовались ещё более отчётливо, и показалось, что он улыбается всем лицом сразу – от подбородка до темени. Подсуетившись, Ваня-Башка достал из серванта тарелку, нож, чайную ложечку. Сбросив фартук, сел за стол с таким видом, будто пирог испекла Соня, а он лишь учуял запах и прибежал в надежде урвать кусочек.

– Яблоки из сашего нада?

Соня пожала плечами. Подумала, что вполне могла бы испечь пирог сама. Вспомнила, как раньше пекла для Паши булочки-синнабоны с корицей и сливочным кремом.

– Закой капах! – протянул Ваня-Башка.

Соня надела фартук. Опрокинув пирог на блюдо с ромашками, разрезала. Положила на тарелку кусок побольше. Ваня-Башка взялся за угощение. Причмокивал от удовольствия в точности, как улыбался, то есть углубляя морщины по всему лицу. Громко чавкал, ронял на стол крошки. Положив ему второй кусок, Соня села рядом и порадовалась, что пирог получился вкусный. Ваня-Башка спросил, как прошёл её первый день.

– Ведь это дервый пень?

– Да.

– А чажется, кто ты дась здевно.

– Нет, я только утром приехала.

– И как? Видо многела?

Соня сказала, что ищет Пашу.

– В «Лопытный куг» ходила? – глядя, как на тарелку отправляется очередной кусок, поинтересовался Ваня-Башка.

– Где это? – удивилась Соня.

Ваня-Башка замер с ложкой. Посмотрел на блюдо с остатками пирога, словно испугался собственных слов и предпочёл бы уйти, но отказывался уходить прежде, чем закончится пирог. Отложил ложку и пояснил, что «Копытный луг» – это гостиница на мараловой ферме.

– Здесь есть мараловая ферма?

– Ещё как! На гто солов! Но бучше лы не было.

– Там разводят оленей-маралов?

– Нам с тих рожут рега. Ну то есть па́нты. И туристы ванимают принну с пантом из отваров. Сежат лебе, омолаживаются.

– Вы тоже там омолаживаетесь? – Соня видела, что Ваня-Башка говорит нехотя, и постаралась его развеселить, но лишь заставила окончательно помрачнеть.

– Раньше теня муда пе нускали. Пуйчас сескают, но я пручше локачусь парасиков корыбачить.

Заговорив о карасях, Ваня-Башка расслабился и с прежним аппетитом взялся за пирог.

– Скуму одночно, – продолжил он. – Но я Бедю-айна феру. Незу ва моей свашине. Ни с мым карасисты, то есть каротники на охася.

Ваня-Башка остался доволен шуткой.

– А где она? – спросила Соня. – Мараловая ферма.

Ваня-Башка нарочно давился пирогом, всячески показывал, что лучше обсудить карасиков, но в итоге сказал:

– Недалеко.

– Где?

– Если чойти перез моверный сест к поликлинике, сво нернуть га Норную и идти ссерх на вопку, но ты хе ноди.

– Почему?

– На недо.

– Почему?!

– В «Лопытный куг» дуристов тавно пе нускают. Я и сам скабе тежу, что твам тоего Наши пет. И лебе тучше не соваться. Теобенно осбе.

– А что во мне такого особенного?

– Торошая хы. Талко жебя.

На блюде остался последний кусок. Ваня-Башка тяжело дышал и руками подпирал раздутый живот, но с блюда глаз не сводил. Прикидывал свои силы. Кажется, подозревал, что после очередной ложки весь пирог полезет наружу и придётся бежать до туалета, а бежать с таким животом трудно. Соня пришла ему на выручку. Вспомнив мальчика в тёмно-рыжих шортах, накрыла блюдо полотенцем и сказала:

– Это вашему внуку.

– Внуку? – удивился Ваня-Башка. – А… Нет, муков у вненя нет. Мавка слой сын.

– Сын?

– Не знаю, где он, по нередам. Плавка сорадуется. Ме уня он пибит люроги!

Соня проводила соседа. Вернула ему одолженный фартук, пообещала не соваться на мараловую ферму, а сама легла спать и решила, что завтра первым делом отправится туда.

Глава седьмая

Грязный бродяга

Ночью Соня говорила с Пашей. Не понимала, где они находятся. Могла с точностью восстановить в памяти, как задёрнула шторы-блэкаут и порадовалась, что свет уличных фонарей не проникает в спальню съёмной новиковской квартиры. Легла на кровать, укрылась одеялом и отметила, до чего на улице тихо – в приоткрытое окно проникали лишь приглушённый шелест листвы и редкое поскрипывание веток, – затем уснула, а когда проснулась, обнаружила, что говорит с Пашей. Звуки листвы и веток приблизились, стали более выразительными. Матрас затвердел, от него потянуло холодом, и Соня заподозрила, что лежит на земле. Паша лежал рядом. Над ними сомкнулись кроны деревьев, кругом держался непоколебимый мрак.

– Я люблю себя, – сказал Паша.

– Я люблю тебя, – отозвалась Соня.

– Помню, как лет в десять поехал с мамой в национальный парк «Алханай». Утром мы пошли на гору, и я на вершине понял, что оставил в гостинице свой новенький фотоаппарат. Сейчас такое невозможно. Я забуду что угодно, только не фотоаппарат, паспорт и таблетки от головы.

– Почему ты не взял фотоаппарат на Сахалин?

– Помню, как по телевизору шёл чемпионат России по футболу. Матч между «Рубином» и «Спартаком». «Спартак» выигрывал, а я хотел, чтобы они пропустили, потому что летом смотрел чемпионат мира и решил, что после ничьих всегда бьют пенальти. «Спартак» на последних секундах пропустил, но матч просто закончился ничьёй – никаких пенальти, и я расстроился, и это был единственный раз, когда я болел против «Спартака», а потом он стал моим любимым клубом.

– Ты уже давно не ходил на стадион. Почему?

– Помню, как бежал на школьных соревнованиях. Плохо бежал. Выдохся. Грудь горела от одышки. А на финише рванул и пришёл вторым. Теперь знаю, что к любому финишу найду силы ускориться – неважно, о чём идёт речь, – а тогда это было впервые. Мне нравится вспоминать себя и видеть, с чего всё началось. Я не лучше и не хуже других, но люблю себя, потому что знаю. По-настоящему любишь то, что действительно знаешь.

– Ох, Паша…

– Помню, как меня побили в третьем классе. И как однажды сам ударил человека. Сильно ударил, а мог не бить. Теперь такое себе не позволю. В драку не полезу, если только в крайнем случае…

– Тебе больно? Я слышу, что тебе больно.

– Помню, как на первом курсе курил, поэтому сейчас особенно приятно подняться в гору и не задохнуться. Помню, как злился и раздражался из-за пустяков, как кричал на маму, а теперь почти не злюсь, даже если провоцируют. Я меняюсь, и мне это нравится. Я люблю жить, и эту любовь не измерить ни деньгами, ни успехом, ни вниманием людей.

– Паша, как тебе помочь?!

Разволновавшись, Соня проснулась. Поняла, что прижимает к уху открытый «Панасоник» и слышит рвущийся из динамика шум. Наверное, ночью непроизвольно ответила на звонок. Шум, вливаясь в сон, превратился в Пашин голос. Сердце колотилось. Соня захлопнула телефон. Спустилась с кровати, подбежала к шторам и, отдёрнув их, увидела, что на улице светло. Хотела сразу отправиться на мараловую ферму, но задержалась привести себя в порядок. Наполнила и включила чайник, забросила в чашку пакетик чёрного чая с бергамотом, подготовила два кубика тростникового сахара – и тут в дверь постучали.

Приехал Федя. Соня приоткрыла дверь, а он бесцеремонно распахнул её целиком и, помучавшись на пороге, вкатился в коридор. Его не смутило, что Соня вышла в ночнушке. Он и сам заявился в одних трусах. Ну и в чёрных перчатках без пальцев. Даже вчерашнюю тельняшку поленился надеть. Соня увидела на его груди выцветшие и расплывшиеся татуировки. Федя небрежно поприветствовал её, как приветствуют старого друга, и с ходу пожаловался на инвалидную коляску.