Там, где крадут сердца - Имз Андреа

Не знаю, где он проводил ночи. Уж точно не со мной. Должна признаться, что, стоя на пороге его дома, я ожидала (или боялась, или надеялась) чего-то более непристойного, чем стряпня и уборка, но в моей спальне ночь за ночью воцарялись тишина и спокойствие, если не считать сопящего Корнелия.

Но все равно в конце каждого дня я забиралась в постель со смесью страха и предвкушения, отчасти надеясь и отчасти боясь, что он придет.

Меня это немного удивляло. Когда волшебные делатели забирали кого-нибудь, мне казалось, что они вольны обладать этими людьми — их душами и телами, — сколько им заблагорассудится. Ведь наверняка даже у волшебных делателей бывают… потребности? Я, разумеется, не ждала, что волшебник швырнет меня на шелковые простыни и набросится на меня, едва я возникну на пороге его дома. Хотя будь у меня другая внешность, то и ожидания у меня были бы другими. Но я все-таки была женщиной, и женщиной зачарованной и оттого полностью преданной ему.

Конечно, я бы ему все позволила. Мне хотелось позволить ему все что угодно. В том-то и состоял весь ужас заклятия. Но волшебник бездействовал, и разочарование смешивалось в моей душе с облегчением.

Может быть, он тайком пускал к себе любовниц, а может, у него имелись какие-нибудь волшебные способы удовлетвориться — более затейливые и доставляющие куда большее наслаждение, чем наш обычный, потно-человеческий.

Конечно, я, лежа под толстым черным одеялом, уделяла время и собственным потребностям, которые никуда не делись. В такие минуты я представляла себе его лицо, не видя в этом ничего странного: он сам виноват, что завлек меня в свои сети.

Я так и не набрела ни на что похожее на хозяйскую спальню и, так как Дом не хотел мне ее показывать, сочла, что мне и не нужно знать, где она находится.

Если бы мне, например, нужно было сменить постельное белье в спальне волшебника, Дом буквально втолкнул бы меня в нужную дверь. Но пока мне требовалось менять лишь собственные простыни, и я стирала их по мере необходимости в корыте у кухонного очага.

Странная это была жизнь, и я до странного быстро привыкла к ней, таская тарелки из кухни в тронный зал и обратно, намыливая, а потом расставляя их в блестящей черной кладовой.

Конечно, я не перестала искать свое сердце. Мне открывались все новые и новые комнаты, словно Дом потягивался после долгого сна. Я обыскивала их сверху донизу, но большинство были пусты, а остальные оказывались набиты черной мебелью в черных тканевых чехлах.

Я видела только те комнаты, которые Дом решил мне показать. Может, он показывал мне ровно столько новых помещений, сколько надо, чтобы создать у меня иллюзию прогресса? Так маленького ребенка занимают карандашом и бумагой, чтобы отвлечь его.

Время от времени я упирала руки в бока и спорила с Домом:

— Ну давай. Где? Где он их держит?

Дом раздувал пламя в очаге или заставлял чайник свистеть, пытаясь заслужить мое расположение. Или отвлечь меня.

— Ты знаешь, где они. Ты все здесь знаешь.

У Дома не было ни лица, ни тела, чтобы принять покаянный вид, но все же ему это как-то удавалось.

Однажды вечером я приготовила волшебнику мясной хлеб по знаменитому папиному рецепту. Я вложила в этот ужин всю свою тоску по Па, работая в этой до безобразия хорошо устроенной кухне, где под рукой было все, чего ни пожелаешь.

Па готовил хлеб из оставшихся мясных обрезков: прокручивал их в мясорубке, смешивал с мукой, водой и мелко порубленными овощами. Получалось нечто вроде кекса, который можно резать на куски, щедро посыпая зеленью. Рулет он подавал с картофельным пюре, вот и я так сделала.

К тому времени как я внесла ужин в тронный зал, чувство безысходности переехало меня вдоль и поперек. Бархатное платье, однако, осталось безупречным, ни пылинки, ни пятнышка соуса после дневных трудов, и почему-то это рассердило меня еще больше.

Я пересекла зал, балансируя тарелками с великолепным мясом и в меру поджаренными овощами, раздраженная, готовая заспорить, но при виде волшебника снова размякла и скатилась в тошнотворное преклонение. Просто смешно.

Я понимала, что все это действие чар, что тут я бессильна, но обратила свое раздражение на себя же. Почему мне не хватает духу сопротивляться? Почему я не могу избавиться от него и вернуться к своей жизни, вместо того чтобы исполнять любые прихоти волшебника и грезить о его прекрасных глазах?

Тех самых прекрасных глазах, которые сейчас скрыты за свесившимися черными волосами. При моем появлении волшебник сдул их со лба, и даже это ему удалось сделать красиво. Он, как всегда, раскинулся на троне — одна рука подпирала голову, другая играла чем-то вроде йо-йо, только без шнурка; мячик, скользивший под пальцами вниз-вверх, казалось, был сделан из огня.

Неужели волшебник целыми днями сидит здесь, играя в прелестные игрушки собственного изготовления? Интересно, сколько сердец ему понадобилось, чтобы их сотворить? Может, и мое уже сгорело ради какой-нибудь бессмысленной забавы?

Волшебник смотрел, как я ставлю поднос на черный столик, который, как всегда, вежливо возник сбоку. Хозяин редко отзывался о моей стряпне благосклонно, так что я удивилась, когда он, сунув в рот вилку с куском мясного хлеба, сказал:

— Вкусно.

Я удержалась от благодарности: не хватало еще благодарить его за то, что он разлучил меня с Па. Я и так прорыдала почти все время, пока готовила хлеб.

— В нем чувствуется… — Волшебник сжал губы, словно желая добыть из них послевкусие. — В нем чувствуется сердце.

Скажи эти слова кто-нибудь другой, я бы восприняла их как приятный, хоть и сентиментальный, комплимент. Но слышать такое от него… Мне захотелось сжать кулаки. Что еще я против собственной воли отдала волшебнику, скормив ему мясной хлеб по папиному рецепту?

— Ты хорошо готовишь, — продолжал он.

— Хорошо готовить несложно, когда к твоим услугам волшебная кухня. У меня есть все, о чем я ни попрошу.

— Но этот хлеб не иллюзия. Из магических продуктов ты готовишь или не из магических.

Я все еще не научилась смотреть волшебнику прямо в глаза, мне было трудно выносить его взгляд, к тому же я стыдилась приливов своей любви, стыдилась думать, сколь смехотворной эта любовь должна ему казаться, но теперь я подняла взгляд и в упор уставилась на него. Мы смотрели друг на друга, и выражение на лице волшебника оставалось непонятным.

— Что вы делаете с сердцами? — спросила я вдруг, к собственному изумлению.

Волшебник закашлялся, словно хлеб попал ему не в то горло.

«Так тебе и надо», — злорадно подумала я.

— Что? — выкашливая куски хлеба, спросил волшебник.

— Сердца. Все знают, что вы их забираете. Для чего?

Я готова была сказать ему о своем собственном сердце, но не решилась.

— Мы… — Волшебник замолчал.

Неужели ему и правда неловко?

Он принялся вертеть вилку между пальцами, причем она сменила форму, превратившись в змейку с четырьмя стремительными языками. Очередной трюк.

— Мы защищаем королевство, — произнес он наконец.

— Это я слышала. Но как вы его защищаете?

— Магия сердец — самая сильная магия. Мы забираем у людей ровно столько, сколько нужно, чтобы защитить всех.

Слова прозвучали заученно механически.

— Чтобы защитить всех. Ладно. За исключением тех, кто лишился сердца.

— Ну не целиком же! Они этого почти не замечают.

Я с трудом удержалась, чтобы не поднять его на смех. Волшебник хмуро сунул в рот еще кусок — он словно жалел, что разговорился. Я ждала. Волшебник все жевал и жевал, словно ему не хотелось продолжать этот разговор.

— Я знаю одного человека, — осторожно начала я, — у которого сердце забрали целиком.

Волшебник судорожно проглотил, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Уж он-то точно заметил, — продолжала я. — И, сказать по правде, так и не стал прежним.

— Наверное, на кого-то это действует меньше, а на кого-то больше, — уклончиво ответил волшебник, словно речь шла о пустяке вроде простуды.