Там, где крадут сердца - Имз Андреа

Эта комната заставила меня пережить всю болезненную страсть, которую, как мне казалось, я давно подавила. Я испытала приступ злости на мать. Зачем она умерла так рано? Кто теперь расскажет мне, как ухаживать за кожей и волосами, как одеваться, как заговорить с кем-то, кто тебя привлекает?

А потом я испытала приступ вины, потому что — из-за кого она умерла? Пусть я лучше останусь одна, чем подвергну другого человека проклятию моей несчастливой судьбы. Я повернулась спиной к зеркалу, подошла к кровати и потрогала покрывало. Черное кружево.

— Ты сказал, что Дом станет показывать мне то, в чем у меня возникнет нужда. Как, по-твоему, почему Дом решил, что мне нужна эта комната?

— Откуда мне знать? — ответил Корнелий. — Я всего лишь кот. Наверное, у Дома свои причины.

Я принялась выдвигать ящики и открывать дверцы. Может статься, волшебник прячет мое сердце здесь, среди оборочек и рюшечек своей любовницы. В какой-нибудь расписной шкатулке, как драгоценное украшение в подарок, потому что эта комната явно из тех, что богатые мужчины устраивают для своих любовниц. Я не настолько дура, чтобы решить, будто здесь останавливается во время своих визитов его матушка (если только у него есть мать) — для этого в ящиках слишком много куцей кружевной чепухи. Я обыскала комнату сверху донизу, но не нашла ничего, кроме очередных тряпок.

Наконец я сдалась и вышла, тихо закрыв за собой дверь, словно не желая потревожить невидимую обитательницу. У меня было сильнейшее чувство, что в комнате кто-то есть.

— Значит, она останется на своем месте? Кухня же осталась? — спросила я.

Корнелий опять отговорился незнанием.

Но когда я попыталась снова притронуться к ручке, мучимая постыдным желанием еще раз провести пальцами по мягкой ткани, представляя себе утонченную даму, в эти ткани закутанную, комната уже исчезла.

Дом дал мне возможность, а я ее упустила. Не увидела того, что он хотел мне показать. Или же я слишком ему доверилась, вообразила, что он целиком на моей стороне. Может, Дом просто хотел обидно подшутить надо мной, показав мне всех женщин, которыми я не смогу быть.

Следующая комната, представлявшая некоторый интерес, оказалась куда прозаичнее будуара. Я уже возвращалась на кухню, когда передо мной возникла еще одна дверь и еще одна дверная ручка подставилась мне под пальцы. Я закатила глаза и повернула ручку.

Не знаю, чего я ожидала. Еще одной спальни? Меня бы мало что удивило. Комната, полная тяжело пахнущих черных лилий? Пыточная, увешанная лезвиями и тисками для пальцев? Бесконечный коридор, по стенам которого висят масляные портреты, чьи глаза следят за тобой? Всему этому в черном особняке волшебника вполне нашлось бы место, и еще множество странных вещей поместилось бы сверх того.

Однако перед мной предстала самая обычная комната, хоть и тоже черная; по стенам выстроились запертые деревянные шкафчики, а посредине утвердился простой деревянный стол. Пол, который давно пора подмести, паутина и какая-то картина, закрытая мешковиной. А может, это было зеркало; я не разобрала.

Не успела я шагнуть через порог, как ручка вырвалась из моих пальцев, и дверь захлопнулась, словно от порыва ветра. Я охнула.

— Ты что здесь делаешь? — произнес голос у меня за спиной.

Меня чуть удар не хватил от страха. Я резко обернулась. Волшебник стоял так близко ко мне, что я пришла в смятение. Он взирал на меня, как сытый кот на птичку, — скорее задумчиво, чем с хищными намерениями.

— Ты здесь что-то ищешь.

Значит, он знает, что я хожу по всему Дому. Я уже готова была извиниться, но сумела удержаться.

— Мое дело — прибираться. И я бы не сказала, что что-то ищу. У меня подогнулись ноги, и я схватилась за очередную дверную ручку, вот и все, — сказала я и прибавила как можно беззаботнее: — Я нашла спальню. Женскую, судя по виду.

— Это моей сестры.

Волшебницы? Я, к стыду своему, очень обрадовалась, что это не спальня любовницы.

— Она живет здесь?

— Жила. — По лицу волшебника скользнула непонятная тень.

— Вот как.

Я ожидала, что он велит мне не совать нос куда не следует, но волшебник, молча посмотрев на меня, резко повернулся и пошел прочь. Волосы колыхнулись и снова опустились ему на плечи.

Это продолжалось следующие несколько дней. Мы с волшебником едва разговаривали друг с другом. Когда приходило время завтракать, обедать или ужинать, я входила к нему, сообщала, что на подносе, и уходила. Однако черед пару дней волшебник уже стал заказывать блюда или капризно объявлял, что не любит капусту или мидий.

Мне было абсолютно все равно. Дом обеспечивал меня всем необходимым, и являвшиеся мне продукты казались вполне настоящими. Однако я спрашивала себя, не похожа ли вся эта провизия на мышей, которых Дом творил, чтобы позабавить Корнелия — убедительная, но не такая питательная, как то, что растет на грядке.

Настоящая это была еда или нет, но Корнелий отъелся на моей стряпне. Тарелки больше не громоздились в тронном зале, и пахло там теперь мылом, а не тухлым мясом, что определенно пошло всем на пользу.

С каким наслаждением я отскребала тронный зал начисто в первый раз, видя, как исчезают пятна. Волшебник молча грыз ногти и наблюдал, как я работаю; ни чар, ни заклинаний, призванных ускорить процесс, он не сотворил.

Дорогу я в основном запомнила — если Дом вел себя хорошо и не менял комнаты местами; я привыкла спать в огромной кровати, завернувшись в черное одеяло.

Дом никак не хотел оставить в покое мою одежду, которая день ото дня становилась все богаче и обрастала все новыми изящными прибавлениями; но когда вырез лифа снова стал углубляться, мне пришлось сказать Дому пару слов. Мы сошлись на том, что вырез будет обнажать больше кожи, чем я привыкла, но не опустится настолько, чтобы привести меня в смущение.

Первые дни были… Я бы не сказала, что они обрели какую-то форму, потому что время здесь, в этом непонятном месте, вело себя иначе: то растягивалось, как резина, то снова резко сжималось и закручивалось, сбивая меня с толку и приводя в недоумение, но из этого тумана проступали повседневные дела.

Не могу сказать, сколько прошло дней: живя в Доме, я не видела дневного света — только странный, бесцветный свет, источаемый Домом. Но я знала, что единственный способ следить за ходом времени — это регулярные завтраки, обеды и ужины. Завтрак, обед, ужин, завтрак, обед, ужин, а между ними — чашка чая или кофе.

Когда я жила дома с Па, мы то и дело то кипятили воду, чтобы выпить горячего, то пили это самое горячее, то мыли кружки, готовя их к следующему чаепитию, и я не видела причин отказываться от этой привычки потому только, что теперь жила в доме пороскошнее и в моем распоряжении были чашки пофасонистее.

У волшебника подскочили брови, когда я в первый раз принесла ему чай, но когда я через пару часов вернулась со следующей чашкой, предыдущая была уже пуста, так что он не жаловался.

Не жаловался волшебник и на печенье и кексы, которые я пекла к чаю, — они тоже исчезали довольно быстро.

Я обнаружила, что волшебник сладкоежка: сахарница, которую я приносила к чаю или кофе, оказывалась наполовину пустой, когда я приходила забрать посуду. Потом она, конечно, наполнялась сама.

Говорили мы мало, от случая к случаю. Волшебник отпускал замечания насчет еды, а мне удавалось отвечать. У меня не подкашивались ноги, я удерживалась от признаний в своей неумирающей любви, так что, вопреки заклятию, держалась довольно стойко.

Я и правда хорошо держалась, если не считать ночных рыданий в подушку, когда я тосковала по волшебнику или вспоминала Па. Но я хоть не оглашала своими вздохами весь Дом, как увядающий цветок.

Если честно, меня саму впечатляло, как я держусь: не страдаю по волшебнику самым жалким образом, а приношу посильную пользу, пусть даже вся моя польза сводится к стряпне и попыткам уследить, чтобы волшебник не похоронил себя в склепе из тарелок с засохшими объедками.