Плохая идея - Левина Ксюша

– Что?

– А я подрабатывала, чтобы платить за общагу, – улыбается Юля в отражении вытяжки, к которой я сижу лицом. – Ну-у… сорок минут – и готово!

– Может, не надо прям сорок? – с опаской спрашиваю я. Кожа будто немного горит. Не помню я таких ощущений от покрасок в салоне.

– Да ладно, все будет хорошо, я сто раз так делала.

– Но я почти блондинка. Мне там надо-то совсем чуть-чуть.

– Ну хочешь, полчаса подержим? У моей мамы волосы черные, так что, может, и получаса хватит, да?..

Юля беспечно пожимает плечами и начинает бродить по квартире.

– Круто тут… это твоего брата?

– Он мне не брат.

– Па-а-а-а-рень? Как же я мечтаю, чтобы у меня наконец-то появился парень… – В сотый раз это слышу, а она рассказывает опять, как в первый.

Ковалева садится на диван и обнимает подушку.

– Нет, он мне не парень. Он мой друг.

– Ну, где друг, там и…

– Нет. Это… вроде как табу в нашей семье. Кто угодно, но не он. Да и мы друг другу точно не подходим.

– А он свободен? Друзья есть? – Теперь Юля с ногами забирается на диван и от перенапряжения подпрыгивает. – Познакомь, пожа-а-алуйста. Я в жизни сама себе никого не найду.

– Найдешь, конечно, ты милая, – бормочу я, поглядывая на часы.

Уже хочется бежать смывать чертову краску. И чем были плохи отросшие корни? Жила бы и жила с ними. Мастер меня убьет, потому что раньше я красилась в салоне, где отдавала бешеные деньги за каждый час его работы. Это было равно зарплате, которую я получаю сейчас, и… спасибо, папа, за мое беззаботное и шокирующе богатое детство. Я и не знала, что жуткая транжира.

– Нет, я болтливая…

– Я тоже.

– И лишний вес…

– Не критичный.

Я смотрю на нее так внимательно, что Юля, будто подчинившись взгляду, встает на пол, расставив руки.

– Вот что бы ты поменяла?

Я разглядываю Юлину фигуру, и, честно говоря, мне кажется, она заметно похудела за последний месяц. Сантиметров на пять ниже меня, и всего килограммов на семь тяжелее. Ну так, на глаз. Вообще-то она смотрится очень мило. Эдакая Бернадетт Ростенковски, только с рыжим каре.

– Ну сколько тут лишнего веса? Все у тебя нормально.

– Тебе легко говорить, тебе везет!

Закатываю глаза и отворачиваюсь. Ненавижу эту фразу.

– И тем не менее у меня тоже нет парня, так что, видимо, дело все-таки не в болтливости и не в весе. И… слушай. Говорю как… друг.

– Мы!..

– Это фигура речи, – пресекаю Юлины восторги, выставив перед собой руку. – Но слишком много ресниц. Может, в следующий раз нарастишь поменьше? Ты милая, у тебя хорошенькое лицо, но с ресницами перебор. Хочешь, вместе поищем референсы?

– Ой. – Она садится обратно на диван, и ее глаза тут же наполняются слезами.

Вот черт.

Вообще-то я думала, она сейчас скажет мне спасибо, что открыла глаза, обрадуется, повиснет на моей шее и воскликнет: «Боже мой! Наконец-то кто-то сказал мне правду! Разве не так должны поступать друзья?»

Но, кажется, Юля совсем не рада. Более того, у нее из глаз катится слеза за слезой, а я чувствую себя ужасным человеком.

– Так. Стоп! Юля, не реви…

И вот всегда я так, чуть что – перехожу на строгий учительский тон. Чтобы не наговорить лишнего, бегу за водой, а Юля тем временем уже икает вовсю.

– Так, Юля, я желаю тебе добра. Просто взгляд со стороны.

Как же чешется голова, мамочки…

– Юля, прекрати. Ну если тебе дóроги ресницы, наращивай, конечно, это же твой выбор, я просто раздаю тут ненужные советы!

– Я… колхозница…

– Неправда.

– Правда. Все так говорят, я слышала.

– Кто?

– Подруги твои.

Я сажусь на колени перед диваном и смотрю на Юлю снизу вверх. У нее ресница торчит в сторону, хочется протянуть руку и убрать, но, кажется, момент неудачный.

– Ну и что? Они в прошлом. Плюнь на них.

– Ты так можешь?

– Ну да.

– Это потому что ты богатая! – Опять двадцать пять.

– Юля, очнись. Мы обе работаем администраторами квеста, у меня нет денег на ресницы и кофе, а еще вчера я отковыривала от ледяной фигуры у центральной елки пятак, потому что не хватало на булочку, а она пахла просто потрясающе. Даже если раньше у меня были деньги, это ничего не значит. Ну и… раз это дало мне уверенность в себе, давай-ка и ты этому поучишься. Еще раз скажешь, что мне повезло, потому что я богатая, я тебя прогоню и поменяюсь сменами с Дашей, поняла?

– П-п-поняла. А с п-п-парнем познакомишь? Я сниму ресницы, правда-правда. Что еще сделать? Могу перекраситься… или… или…

– Ничего. Ничего не делай, умоляю. Лучше смой мне краску с головы, у меня кожа плавится, – шиплю я, понимая, что, скорее всего, я познакомлю Юлю со всеми парнями мира, как минимум потому, что сейчас от ее рук зависит судьба моей прически. А возможно, и целостности черепа.

– Ой, – говорит она.

Какое плохое слово для начала чего-то хорошего! Ой – это начало конца по всем законам Вселенной.

Плохая! Плохая идея, Кира! Нельзя было доверять никому свои волосы.

– Что? Тридцать минут же еще не прошло?

– Нет-нет-просто-они-какие-то-слишком-пятнистые… – тараторит на ультразвуке Юля, приподнимая один кусочек фольги за другим, а мне начинает казаться, что пахнет палеными волосами.

– Бегом. Смывать, – слышу свой строгий глухой голос будто со стороны.

Мы бросаемся в ванную, и Юля быстро срывает фольгу, а мне чудится, что с каждым клочком я теряю по сотне волосинок. То есть их останется примерно пять к концу окрашивания.

– Юля-Юля-Юля… – тороплю я, склоняю голову над раковиной и наконец-то с облегчением выдыхаю.

Прохладная вода остужает жжение кожи, и я делаю глубокие вдохи, выдохи, просто надеясь, что волосы не останутся в раковине. Мои длинные, чудесные волосы.

– Там… остатки хорошего шампуня и маски в шкафу, – слабо говорю я.

Таким тоном произносят последнюю волю умершие. Мне реально страшно, потому что лысина идет далеко не всем и я точно не в числе счастливчиков.

Юля роется в шкафу, раскидывая банки по полу.

– Ого сколько зубных щеток! – восклицает она, вместо того чтобы поскорее найти то, что мне нужно. Щетки? Я что, узнаю, где Кир, этот чистюля, их хранит?

– Где? – Я и сама забываю, в чем дело, и больно бьюсь о кран, из которого на мою голову хлещет вода. – Ауч, ауч, ауч!

– Прости, ой! Это я кран не убрала.

Все в воде. В банках с шампунями, кремами, гелями и еще черт знает чем. Кир говорил, что я слишком много всего притащила, а я не верила, пока не увидела это валяющимся на полу. Наконец замечаю бутылку шампуня, которая лежит в луже открытая, хватаю ее и снова склоняюсь над раковиной, а Юля торопится, чтобы начать намыливать мне голову. Уж проще было бы просто сходить в душ, но я, честно говоря, не представляю, как через голову снять футболку Жукова, которую непременно заляпаю краской, а еще боюсь сама прикасаться к волосам. Вдруг их там уже нет? Это как во время опознания отдернуть с головы покойника простынь. В моем представлении самый страшный шаг.

Она входит в душевую кабину. Тревожная музыка. Раз… и волосы падают ей под ноги. А она с криком оседает на пол, прижав руки к лицу. На фоне звучат истеричные ноты скрипок, девяносто склеек, последний кадр: Кира Васильева лежит лысая на кафельном полу в окружении собственных волос. Конец. Режиссер Альфред Хичкок. Убийца Юлия Ковалева покидает место преступления на ретроавтомобиле по мокрой дороге. Под дождем.

Юля запускает в волосы пальцы и тут же застревает, их просто не продрать. Шампунь как будто не мылится, и я чувствую, что вот-вот начну плакать.

– Нет… нет-нет-нет, – шепчу сама себе.

Если есть высшие силы, я к ним взываю прямо сейчас. У меня и так мало радостей в жизни, мне нужны мои чертовы волосы. Заберите лучше красивую форму ногтей на ногах, их все равно никто не видит.

– Кондиционер, скорее! – говорю я так, будто у нас на операционном столе пациент и мы его теряем. – Там были остатки, отвинти дозатор и дави на бутылку.