Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

— Барон Дмитрий Корсаков, — имя она произнесла так, будто выплёвывала что-то тухлое. — Представьте себе кабана, которого научили носить камзол и притворяться человеком. Грубый, жадный, злопамятный. И при этом убеждённый, что весь мир ему должен.

Она взяла нож и принялась резать мясо на тарелке. Движения стали резче, отрывистее — первая настоящая эмоция за весь вечер.

— После смерти моего мужа он решил, что я должна быть благодарна за его внимание. Начал ухаживать. Если, конечно, можно назвать ухаживанием то, что он делал.

— А что он делал? — спросил я.

— Присылал цветы. — Она скривилась, будто от зубной боли. — С записками.

— Романтично, — заметил я нейтрально.

— О да. Очень. — Голос стал жёстче. — В первой он описывал, как будет срывать с меня платье в брачную ночь. Во второй — что именно сделает со мной на супружеском ложе. В третьей… — она замолчала и сделала глоток вина, большой, залпом. — В третьей были подробности, которые мне вообще не хотелось бы озвучивать.

Я представил себе эти записки и почувствовал, как челюсть непроизвольно сжимается. Есть мужчины, которые не понимают слова «нет». А есть те, кто понимает, но считает его приглашением надавить сильнее.

— Он являлся без приглашения на ужины, — продолжила Елена, и пальцы побелели на ножке бокала. — Садился рядом и шептал мне на ухо, что он сделает, когда мы останемся одни. Рассказывал соседям, что свадьба уже решена, что я просто набиваю себе цену. Однажды заявился пьяным посреди ночи и ломился в двери, крича, что я его невеста и обязана впустить. Что он устал ждать и возьмёт своё прямо здесь и сейчас.

Она поставила бокал на стол. Рука едва заметно дрожала.

— Слугам пришлось прогонять его палками.

Палками. Барона. Это требовало либо отчаянной смелости, либо понимания, что альтернатива будет ещё хуже.

— Я отказала, — продолжила Елена. — Вежливо, как положено. Сослалась на траур, на неготовность к новому браку, на что-то ещё. Но он… он воспринял это как личное оскорбление.

Она отложила нож и откинулась на спинку стула.

— С тех пор моя жизнь превратилась в ад. Он перекупает моих поставщиков, распускает слухи по всей округе, запугивает арендаторов. Люди, которые работали с нашей семьёй поколениями, теперь переходят на другую сторону улицы, когда меня видят. Боятся.

Я активировал дар и пробежался по её показателям. Ненависть к Корсакову — восемьдесят четыре процента. Страх — двенадцать. Решимость — четыре. Всё выглядело искренним, никаких признаков лжи.

Марек молча жевал мясо, но я видел, как он слушает. Каждое слово, каждую интонацию. Лицо каменное, глаза внимательные.

— Почему не обратились к властям? — спросил он, не поднимая головы от тарелки. — К гвардейцам или местному магистрату?

Елена посмотрела на него с усмешкой, в которой было больше горечи, чем веселья.

— В суд? Уважаемый, а вы давно были в провинции?

— Достаточно давно, — признал Марек.

— Тогда позвольте объяснить, как здесь всё устроено. — Она сделала глоток вина. — Корсаков — самый богатый человек в округе. Половина судей получает от него «подарки» на праздники. Вторая половина помнит, что случилось с теми, кто отказывался от подарков. Магистрат закрывает глаза на всё, что происходит за пределами городских стен. А местный граф живёт в столице и появляется здесь раз в три года — собрать налоги и уехать обратно.

Знакомая картина. В столице любят рассуждать о законе и порядке, но стоит отъехать на пару дней пути — и выясняется, что настоящий закон здесь тот, у кого больше денег и людей с оружием.

— Я пыталась бороться по правилам, — Елена смотрела в свой бокал, и голос стал тише. — Подавала жалобы. Собирала свидетелей. Нанимала юристов. Каждый раз одно и то же: дело теряется, свидетели отказываются от показаний, юристы вдруг находят другую работу. А потом начались нападения.

— Сегодня было не первое? — уточнил я, хотя уже знал ответ.

— Третье за два месяца. — Она загнула палец. — Сначала подожгли склад с зерном. Половина годового запаса, всё сгорело за одну ночь. — Второй палец. — Потом напали на моего управляющего. Сломали обе ноги и пообещали, что в следующий раз сломают шею. Он уехал на следующий день, даже вещи не собрал. — Третий палец. — А сегодня они пришли за мной.

Голос дрогнул на последних словах. Она быстро отвернулась, но я успел заметить, как блеснули глаза.

— Почему именно вы? — капитан отодвинул пустую тарелку и посмотрел на Елену прямо. — В округе наверняка есть другие вдовы с землями. Почему Корсаков так вцепился именно в вас?

Пауза.

Короткая, почти незаметная, но я её поймал. Что-то мелькнуло в глазах Елены — слишком быстро, чтобы разобрать. Она потянулась к бокалу и сделала большой глоток, явно выигрывая время на ответ.

— Мои земли граничат с его владениями, — сказала она наконец. — Если он их получит, то будет контролировать весь торговый путь на юг. Караваны, обозы, всё, что движется между побережьем и внутренними провинциями. Это огромные деньги, капитан. Люди убивали за гораздо меньшее.

Ответ звучал логично. Разумно. Убедительно.

И совершенно точно был неполным.

Я видел, как Марек чуть прищурился. Он тоже это почувствовал. Но давить не стал — просто кивнул и вернулся к еде.

Остаток ужина прошёл в странной атмосфере. Елена пыталась поддержать разговор: спрашивала о столице, о дорогах, о погоде, о чём угодно, кроме Корсакова. Я отвечал односложно, Марек вообще ограничивался кивками. Повисшее молчание она заполняла новыми вопросами, которые становились всё более натужными.

Когда десерт — медовые пирожные, вполне приличные — был съеден, Елена поднялась из-за стола.

— Благодарю за компанию, господа. День был… долгим. Если ночью понадобится что-то — просто позовите слугу, они дежурят круглосуточно.

Она кивнула нам обоим и вышла из столовой плавной походкой.

Марек подождал, пока шаги стихнут в коридоре, потом повернулся ко мне.

— Ну и что скажете, наследник?

Я подождал, пока слуга уберёт последние тарелки и выйдет, прикрыв за собой дверь. Потом встал из-за стола.

— Пойдёмте наверх. Не люблю обсуждать хозяев в их собственной столовой.

Марек молча кивнул и поднялся следом.

Мы поднялись в мою комнату. Капитан первым делом прошёл к окну, отодвинул штору и несколько секунд смотрел во двор. Проверял, не маячит ли кто-нибудь под окнами. Потом задёрнул ткань обратно и повернулся ко мне.

— Она врёт, — сказал он без предисловий.

— Дар показывает, что говорит правду.

— Дар показывает, что она верит в то, что говорит. — Марек сел на край кровати и скрестил руки на груди. — Это не одно и то же, наследник.

Я прошёлся по комнате, обдумывая его слова. За окном уже совсем стемнело, и в комнате горели только две свечи на столе, отбрасывая длинные тени на стены.

— Что именно вас смущает?

— Всё. — Он потёр переносицу. — Нет, давайте по порядку. История с Корсаковым — верю. Записки, домогательства, угрозы — такие ублюдки встречаются, я сам парочку знал. Нападения на её людей — тоже похоже на правду. Но вот дальше начинаются странности.

Он загнул палец.

— Первое. Почему именно она? Торговый путь, деньги, земли — это всё понятно. Но вы заметили, как она замялась, когда я спросил напрямую? Полсекунды, не больше, но она думала над ответом. А потом выдала заготовку про торговлю и контроль над дорогой.

Второй палец.

— Второе. Эти слуги. Вы видели их лица, когда она приехала? Ни удивления, ни страха, ни радости, что хозяйка жива. Просто… ничего. Будто каждый день такое видят.

Третий палец.

— Третье. Она сама. Посмотрите на неё, наследник. Несколько часов назад её чуть не убили. Двое её людей мертвы. А она сидит за ужином в новом платье, с причёской, с украшениями, и ведёт светскую беседу. Где шок? Где слёзы? Где хотя бы дрожь в руках?

Я вспомнил, как она резала мясо. Движения были резкими, нервными. Но это могло быть и злостью на Корсакова, а не последствием травмы.