Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

Ничего не ответил дядька, только продолжал монотонно топать вперед.

Пылит дорога, льет на сухие поля жар солнышко.

— Все-то мы с тобой, словно куры в ощип, лезем на рожон, — не унимался молодец, звонко хлопая по плечу, дабы прибить падкого до вкусного тела слепня. — А надо б по уму!

Бирюк невольно хохотнул так, что забрызгал клочковатую бороду. Утерся и покосился на спутника. Прикинул, не припомнить ли недотепе, с каким планом давече ходил он на Вия, и как только милостью пращуров или дуростью злыдней решилось все благополучно? А, ну его. Все равно лишь глазами похлопает да не усвоит. В одно ухо влетит, покружит по пустому чердаку, да и в другое вылетит. И потому дядька лишь сплюнул в накатанную колею.

Парень внимательно проследил за крутой дугой, что проделал плевок прежде, чем превратиться в свалявшийся комок грязи, и поучительно сказал:

— Негоже почем зря плеваться, дядь! Сам знаешь, дурное то.

— Поучи еще, — не выдержал тот, но осекся и замедлил шаг. Стал внимательно вглядываться вдаль.

Остановился. Прикрыл козырьком ладони лоб. Нахмурился.

— Что стоим, кого ждем? — хихикнул вставший рядом Отер и почти сразу замолк, став серьезным.

Среди бескрайнего поля выцветшей травы замер конный. Был он далече, почти на самом краю, там, где равнина уходила за уклон, но все же разглядеть его силуэт в ясный солнечный день не составляло труда. Лошадь не шла, трусила, а склонила голову и спокойно жевала дичку. Не было ей дела ни до случайных путников, приметивших ее, ни до наездника на собственной спине. А вот Отеру и дядьке разом тот показался странным. Было в нем что-то неестественное, исковерканное. Не сидят так в седле. Да и голову склонил почти к гриве, руки свесил…

— Недобро, — хмуро бросил юноша и на всякий случай потянул из-за веревки меч. В этот раз дядька и не думал спорить с юнцом, а лишь поудобнее перехватил копье, и оба они неспешно, настороженно двинулись вперед.

Понимая какой-то внутренней чуйкой, что дело тут не ладно, окликать конного не стали. И с каждым шагом, что приближались они к неподвижному всаднику, видели все яснее, что и не дозвались бы.

На лошади сидел мертвец. Точнее и не сидел вовсе, а был водружен кем-то в седло да примотан петлями так, чтобы не завалиться. То, что поначалу приняли они за понурую позу, оказалось запрокинутой головой, потому как располагался несчастный на лошади задом наперед, спиной к загривку. Из груди его едва видное даже вблизи торчало обломанное древко копья, топорщилось темной щепой. Кровь, уже густая, измарала всю рубаху мертвеца, пропитала портки и ликими тягучими брылями свисала с седла и крупа лошади. Порой какая-то темная капля все же срывалась и плюхалась в дорожную пыль, где уже собралась грязная жижа.

Дядька стал обходить продолжавшую жевать лошадку с одного края, потрепал ее по жесткой рыжей гриве и кивнул парню, указывая на покойника. Отер только согласно вздохнул, без слов понимая, на что указывает бирюк. На лбу несчастного был криво вырезан знак — похожая на куриную лапку закорючка. Заветное письмо умрунов. Но и без того понятно было, что-то было проделки кощеевичей. Всем и каждому известно, что часто любят потешаться приспешники Пагубы над своими жертвами, а одна из забав убиенного привязать задом наперед к седлу лошади да отправить ее в путь. Мол, гонца посылают живым. Страх навести на окрестности. Да и веселым им кажется, когда мертвец скованный, как вернется, будет скакать на перепуганной от такой ноши клячи и выть дико. До тех пор, пока не поймают его да не изрубят.

— Кровь еще не спеклась крепко, — шепнул юноша, оглядывая бедолагу. — Значит, недавно зло свершилось. Деревню разорили какую или…

Вместо ответа дядька, уже обошедший лошадь, только коротко свистнул. Гляди, мол, вот и ответ тебе.

Внизу, по уклону поля с небольшого подъема, на котором стояла кляча с покойником, стоял обоз. Точнее сказать, даже целый караван. Телег с десять, не меньше. Широкие, крытые. Судя по всему, то ли переселенцы, то ли беженцы. Такой ватагой только всем урочищем с постоя снимаются. Может от междоусобицы князей спасались или от мора какого, да только… не спаслись. Даже отсюда, с полверсты, было можно различить множество тел, распластанных тут и там. Валялись они везде, у телег, в высокой траве, на дороге. Не пожалели даже скотину, запряженную в обозы.

Прохладным вдруг показался солнечный день Отеру, зябким.

Встал он рядом с дядькой и долго оба взирали на страшное побоище. Юноша все втайне хотел углядеть, уцепить хоть малейшее движение, или чтобы донесся до них слабый стон, чтобы сорваться с места, спешить, что-то делать, помогать тем, кому можно помочь, но…

Колышется жухлая трава, треплет сухой ветер белоснежные навесы телег, лежат темными пятнами покойники.

— Спуститься надобно, — хрипло сказал молодец и попытался сглотнуть густой ком в горле. — Обрядить мертвецов, иначе в ночь вон сколько нежити встанет. Или того хуже. Пошли что ли.

И он на подгибающихся ногах запылил по полю вниз.

Дядька взял под узды кобылу и двинулся следом. Коль обрядить, то всех. Не заслужил конник такой участи.

Лошадь, недовольная тем, что ее оторвали от вкусной травы, всхрапывала и фыркала.

Это было страшно.

Нет, Отер и раньше видел на раз смерть, все же не в палатах под попечительством мамок-нянек рос да жизнь проводил. Разное бывало. Кого мертвяки порвут на покосе, кого балкой прибьет, а кого и ладьей в шторм сорвавшейся о пристань раздавит. Но теперь…

Молодец медленно брел вдоль покосившихся телег и чувствовал, как с каждым шагом внутри него что-то отмирало, ломалось, покрывалось частой сеткой трещин. Как где-то там, где горело нутро ведогня, растерянно озирался по сторонам былой веселый и разудалый юноша, как отодвигал его в сторону другой он, смурной, с тяжелым взглядом и вечно проложенной глубокой складкой меж сведенных бровей. Подвинься, мальчик, прошла твоя пора. Потому что не выдерживало сердце простого острожного повесы того, что представало перед глазами вокруг. Не могло вынести.

Тела, кругом тела.

Никого не пожалели супостаты. Лежат вповалку старики да бабы, девки да детишки малые. И чудится Отеру, словно наяву видит он, как метались люди, старались спастись от внезапного нападения, силились бежать кто куда аль спрятаться. Да только никому уйти не довелось.

Вот лежит, раскинув широко руки молодой парень, наполовину скрывшись под одним из обозов, и показаться может, будто отдохнуть он прилег, спрятался в тени от солнца жаркого, если бы не темное расплывшееся далеко пятно почти черной крови под ним, да не голова, что валяется у колеса. Глядит в небо широко распахнутыми мутными глазами.

Чуть дальше в песке девочка, дюжина годков, не больше. Свернулась клубком, замерла, прижав к себе соломенную куклу. Прикрыл ее, силясь укрыть, заслонить собой, щуплый старик в дорогом алом плаще, видать староста или купец, да только обоих пронзило длинное копье. Пригвоздило к земле.

В высокой траве лицом вниз распласталась девка молодая в льняном длинном сарафане, коса русая, толстая, канатом корабельным вдоль тела лежит. Торчат, ощерившись грязным опереньем на небо, стрелы. Не дают девке подняться, пришили к полю. И дальше, дальше…

Все они, изрубленные, разодранные, истерзанные окончили здесь свой путь.

Судя по всему, прав был дядька — переселенческий обоз был. Вон, полно нутро каждой телеги скарбом да пожитками. Ломятся от коробов да сундуков борта. Никому уж не пригодятся.

Потому как тем, кто устроил такое зверство, нет дела до мирских благ, до уклада человечьего. Движет ими только жажда зло вершить, да так о себе славу черную оставить и Пагубе угодить. Кроваво и жестоко расправились умруны с несчастными, вдоволь порезвились. Шел Отер вдоль дороги, тела огибая, и видел, что с теми, кого сразу не убили, потешились вдосталь. Страшно уходили люди…

Страшно.

— Это… как же, дядька, — одними губами прошептал Отер. Он все пытался проморгаться, тер глаза и негодовал от мешавшего ветра, и все не мог уразуметь, что ни при чем здесь воздушный гуляка. Просто глаза его застилали слезы, катились по запыленному лицу, оставляя борозды, ныряли в бороду. А он все моргал и брел дальше, не замечая собственных рыданий.