Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

Или мертвых.

Незнакомец глядел на замершего дядьку и тяжело поднявшего голову юношу и с легкой улыбкой качал головой. Одной рукой он придерживал уздечку все той же несчастной лошади с мертвецом-наездником, другой же нежно гладил ее по морде. Будто успокаивал.

— Как чуял, вернуться надо было, — сказал он негромко, но, несмотря на немалое расстояние, оба спутника услышали каждое слово. Будто звучал голос прямо в их головах. — Такую бы потеху пропустил. А говорил ведь этим труповодам-умрунам, что нечего оставлять упырятину. Это так…

Он помахал в воздухе рукой, пытаясь подобрать нужное слово, будто хотел выудить его из воздуха. В каждом движении чужака сквозила та надменность и ленца, которая выдает либо очень знатного человека, либо очень самолюбивого. Впрочем, часто эти два качества идут рука об руку. Очень быстро оставив безуспешные попытки красиво закончить фразу, бледный юноша слегка нахмурился и закончил невпопад:

— Нежить без Воли она ж как животные, твари неразумные. Лишь бы брюхо набить да кровушки напиться. А вы, я смотрю, тут за нами прибрались. Это правильно, это хорошо!

И он, отпустив уже совсем одуревшую от запаха смерти лошадку, легкой походкой направился к Отеру и дядьке. Сапожки его, богатые, черной кожи, с золотыми мысами дивной резьбы, без малейшей брезгливости ступали прямо по запекшимся и свалявшимся в густое месиво лужам крови. Маралась дорогая обувка, летели черные брызги на подол кафтана, и оба человека как завороженные глядели на то, как пятнается золотая вышивка, как пропитывается чудесная ткань. Но лучше уж было смотреть на это, чем в мертвые, неподвижные глаза приближающегося юноши.

Дядька, который все понял почти сразу, с хриплым рыком рванул вперед, выбросил копье в глубоком выпаде, норовя одним ударом сразить щеголя. Знал мудрый бирюк, что можно зарубить умруна, коль застать врасплох, не дать воспользоваться силой Пагубы, успеть пробить неживую плоть, потому и метил прямо в грудь, чтобы…

Железное жало замерло в каком-то локте от заветной цели. Застыл и дядька, не в силах шелохнуться. Замер истуканом прямо в моменте выпада. Только и мог теперь, что тихо шипеть от бессильной злобы.

Бледный щеголь же лишь усмехнулся и игривой походкой обошел старого воина. Погрозил шутливо пальцем:

— Экий ты прыткий! Только есть у меня власть над такими вот шустрыми. Завладеть, конечно, не смогу, не про то Воля моя, а вот охолонуть резвость — это влет. Ты отдохни пока, закатом скорым полюбуйся, а я пока с мальчиком вот потолкую. — в глазах ератника полыхнули зеленоватые жуткие искры. — Как чуял, вернуться надо. Такую потеху пропустил бы!

И он двинулся дальше.

Отер, который лишь теперь пришел в себя и только сейчас понял, что злобный мертвый колдун сковал дядьку, нащупал дрожащей от гнева рукой отброшенный до того меч и ринулся на мертвеца. Казалось бы, и откуда только силы взялись. То ли не все еще выгорело от вида растерзанных людей, то ли страх за верного друга вновь наполнил жилы огнем, но юноша в два прыжка оказался почти вплотную к вальяжно шагавшему навстречу щеголю и рубанул наотмашь. Он вложил в этот удар все, что еще осталось в нем, что он мог выплеснуть в бою. Наверное, окажись здесь Марья богатырша и увидь она такую рубку, то со значением бы покивала головой, по достоинству оценив мощь и точность, но не было тут мертвой поляницы.

Меч, со страшным жужжанием рассекая воздух, прошел по кривой дуге и должен был развалить злонравного ератника прямо от гнусной ухмылки до подола щегольского кафтана, но…

Он промахнулся.

И ржавое лезвие лишь с досадой просвистело вниз, не найдя встречи с чужой плотью. А через мгновение Отер уже со стоном катился прочь, отброшенный страшным толчком в грудь.

Перелетев через груду дохлых упырей, молодец приземлился в дорожную пыль и еще проехался спиной добрых пять локтей. В спине тут же засаднило, а рот наполнился медным вкусом крови. Перед глазами все плыло, однако парень не собирался так просто сдаваться. Там, в лапах поганого колдуна, был плененный дядька. И именно эта гадина была повинна во всех этих смертях, во всем том, что творилось сейчас посреди жухлого поля!

Зашипев от злобы, боли и обиды, Отер со всей силы стукнул кулаками по земле и поднялся. Ноги будто налились свинцом, слушались плохо, а в висках и затылке стучали молоты, но он лишь скрипнул зубами и шагнул вперед.

Ератник, не переставая улыбаться, принял вызов, и холеные сапожки опять шлепнули по кровавой лужице.

От следующего удара Отромунд врезался в телегу. Дерево борта за ним жалобно затрещало, а где-то в осях колес хрустнуло. Все тело парня ломило, а воздух теперь с хриплым свистом проталкивался в глотку, отдаваясь болью где-то в грудине. Глядя исподлобья на гнусного щеголя, парень вновь шагнул вперед…

Он бросался в бой вновь и вновь, но каждый раз, когда, казалось, успех был близок, ератник в последний момент исчезал из-под удара, чтобы тут же опрокинуть бедного молодца. Мертвый колдун швырял его словно тряпичную куклу, забавлялся, растягивая удовольствие и не спеша прикончить беззащитного соперника.

В очередной раз отлетев от сильного толчка и рухнув в дорожную пыль, Отер понял, что больше не в силах подняться. Мысль эта была какой-то далекой и отрешенной. Будто и не его вовсе. Так описывают чьи-то помыслы и поступки сказители-гусляры. Что-то вроде «понурился добрый молодец, попытался опереться в землю русскую, но не несли его больше ноги…»

Повалившись набок, он только и мог, что мутным взглядом следить за неспешно наступающим ератником. Тот шел легко, прыгуче, сливаясь в южных сумерках в багряный силуэт, внутри которого поблескивали огоньки довольных глаз. Рукоять меча, который Отер так и не выпустил, больно врезалась где-то внизу в ребра, подмятая телом, и от этого другие раны почему-то саднили меньше что ли. Будто впившаяся в нутро ржавая крестовина вобрала в себя все страдание. Молодец попытался еще раз приподняться, заранее понимая, что бесполезно, но сил хватило лишь на то, чтобы чуть повернуть голову.

Рядом лежала девочка. Лет восьми. Глядела прямо на молодца стеклянным взглядом. И показалось вдруг Отеру, что было в нем что-то укоряющее, будто вот-вот приопустятся длинные ресницы, дернутся пухлые губы и высокий голосок со вздохом скажет: «Ну что ж ты, витязь? И за нас не отомстил, и сам сгинул? Будешь теперь бродить по полям, как и мы…»

Откуда-то из думки дурмана он и впрямь стал различать чей-то голос, не сразу сообразив, что говорил ератник. Отер не слушал, не в силах оторвать глаз от мертвой девочки, но что-то все же пробивалось сквозь наваливающееся беспамятство.

— … я говорил Паг-Хмару, что ни к чему более осторожничать, но нет, старый дурак только и думает о том, как бы вернуть все в старую колею. Всем только и дался этот Лес! — Ератник ходил туда-сюда перед поверженным молодцем, и можно было подумать, что один старый друг жалуется на свои беды другому, притомившемуся с дальней дороги. Нашел благодарного слушателя, кому выговориться. — Я уж и так и этак твердил, мол, отчего и кощеевичи все так жаждут вернуть старый мир? Неужто опять хочется по сырым пещерам да гнилым болотам хорониться да радоваться, коль удастся тайком поднять какого мертвяка, и каждый миг ожидать, что если не витязь заезжий, так свой же брат-умрун в спину нож из-за дерева метнет? Молчат. Кивают только… И знаешь, мерзенько так, снисходительно. Молодой ты еще, говорят, и дюжины лет нет, как Пагубу в себя впустил, не понять тебе. А зачем мне к старому тянуться, коль вот оно новое, дивный мир власти. То, ради чего каждый из нас и продался, ради чего поглядел в свою пору в черное зеркало да дал добро, что вразмен на зло минует участь Леса. Власть! Вот она! Бери, не хочу! И ведь не хотят. Жмутся по своим кощунствам-острогам. Силы, якобы, копят. Для чего? Нет уже, нет мощи, что против нас выстоит. Нечисть от нас бежит, а люди…

Он презрительно фыркнул и обвел рукой утопающее в сумерках побоище. Тела вокруг все больше напоминали черные валуны, разбросанные подле телег.