Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

Ератник все же не выдержал. Явно не привычный к такому обращению, зарычал зло:

— Ты кто такая, баба глупая, чтобы мне, умруну-колдуну, советы раздавать? Да я крови пролил столько, что…

— Не того ты полета птичка, чтобы мне перед тобой ответ держать, — вздохнули в ответ. — Но скажу. Сам же говорил, любишь ты давать выговориться. Вот и послушай… напоследок.

Кажется, женский насмешливый голос стал приближаться. Он нарастал, силился, заполнял собой все пространство и звучал теперь в голове Отера, заглушая даже уханье крови в ушах.

— Я, мертвячок, та, кого никто не хочет видеть у себя на пороге, кем боятся пугать детей, о ком не упоминают и на пороге смерти, — звучит злая насмешка, кружит вокруг, громыхает на самом дне страшной грозой. — Я мор, я беда, я беда. Кто походя, ломая под свои забавы целый мир, заодно открыл дорогу к силе и вам с вашей Пагубой. И не было бы мне никакого дела ни до тебя, злодейчик, ни до всего этого побоища, но не повезло тебе. Потому как мальчишечка этот больно мне нужен оказался. Такая вот недоля выпала одному очень властолюбивому ератничку.

Отер неожиданно для себя хихикнул, таким забавным показался ему предсмертный его бред. Даже глаза открывать не решился. Пусть его продолжается. Он лишь расслышал слабый шепот ератника, и было в нем столько ужаса, что на миг юноша подумал, а не ожил, случаем, вновь умрун, чтобы вспомнить, что такое страх.

— Одногла…

Вновь тишина.

Долгая, очень долгая.

Ни шелеста трав, ни завываний ветра в поле.

Такая тишина, что давит, заставляет тревогу нарастать внутри. И только гулкие удары замедляющего бег сердца в висках.

Отер все же не удержался, с трудом разлепил веки и мутным взглядом долго и непонимающе смотрел на застывшее перед ним лицо.

Баба.

Обычная, каких у каждого плетня в каждой деревне судачит по дюжине на двенадцать. В летах уже, но не старуха. Или это сумерки и предсмертная пелена красят ее? Было в ней что-то неуловимо чудное, и все казалось, будто вот-вот широкий рот начнет растягиваться в хищной улыбке, покажутся острые зубки, а вместо алой высокой кики на голове обнаружатся длинные витые рога, но нет, зыбкое марево дрожало, и на него продолжала смотреть обычная баба.

— Эко тебя, касатик, отходили! — Узкие губы ее разлепились, а в глазах появилось даже нечто отдаленно похожее на тревогу. — Припоздала я, замешкалась. Дела, сам понимаешь.

Парень непонимающе продолжал смотреть в лицо бреду и все не мог взять в толк, почему предсмертные мороки так тянут и все не отпустят его туда, в темноту, искать дорогу к предкам. Он стал поводить глазами и вскоре различил чуть поодаль, за спиной бабы… дядьку.

Бирюк, каким-то чудом освободившийся от волшбы подлого ератника, замер в паре шагов от друга, но смотрел он не на Отера. Взгляд его, страшный и суровый, буквально пронзал спину обладательницы высокой кики.

Она почувствовала. Слегка улыбнулась:

— Ты, старый, на мне так дыру протрешь! Аль тоже хочешь потягаться со мной, как мертвячок давешний? — Баба мотнула куда-то головой, зазвенев серебром височных украшений. — Ты не ерепенься лучше, а пособи пареньку. Я по помощи, сам знаешь, не очень.

Дядька крепко, до хруста в кулаке, сжал древко копья, скрипнул зубами и выдавил:

— Не тронь его. Сам снесу. Есть к кому!

Баба довольно закивала и быстро поднялась. Метнула хороводом платьев. Только теперь продолжавший лежать и глазеть на мир Отер увидел, что росту в ней было… на добрый локоть выше бирюка. Экая чудная баба.

Странная гостья еще раз бросила взгляд на парня и, словно удостоверившись в чем-то, обернулась к дядьке:

— Как знаешь, лег.

И вдруг исчезла.

Как не было.

Отромунд убедился, что все это бред, с усилием выдохнул и устало прикрыл глаза. Его вновь стала обволакивать багряная тьма, и лишь где-то на самом краю сознания слышал он встревоженное бормотание дядьки, который что-то говорил про близкую подмогу, про знакомую знахарку, до которой он, дядька, одного наглого юнца дотащит любой ценой, про чужую беду, но было это уже словно не с Отером. Молодец парил в забытье и, кажется, улыбался.

Потому что бежала перед ним, хихикая, девочка.

Та самая.

Иногда она останавливалась, оборачивалась к юноше и призывно махала ручкой. Пойдем мол.

Отромунд махал в ответ, кивал и шел следом.

Через серый безмолвный лес.

4. Сказ про ворожею на полянке, таинственные намеки и немного про жердяев

Телега тряслась на ухабах так, что Отера, лежавшего на деревянном настиле, нещадно мотыляло из стороны в сторону. Все те дни, что минули после ужасного побоища в полях, юноша почти не приходил в себя. Сказался неравный бой с гнусным ератником, нежитью поганой, после которого дух в молодце держался чур знает на чем. Пару раз Отромунд вдруг вскидывался и в полузабытьи все пытался дознаться у дядьки, где умудрился он раздобыть повозку, да еще и с конем. Неужто в ближайшей деревне выкрал? Так негоже у добрых людей воровать, лучше бы сообщил о беде, да о том, что надобно покойников на дороге упокоить — ведь разбредутся мертвяками по округе, всякого натворить могут. Бормотал все это, пока опять не забывался обмороком.

Бирюк с тревогой прислушивался к слабому хриплому дыханию юноши, после чего вновь с кряхтением подхватывал оглобли, будто впрягался, и медленно тащил телегу.

Ее он взял с погубленного обоза. Им уж без надобности.

И новые ухабы бросали тело беспамятного юноши меж бортов.

Порой Отеру мерещилось, что все вокруг вновь становится серым, выцветшим, будто в самый сухой и поздний студень, когда первые снега задерживались, а мир вокруг уже пожух. Тогда метался он в горячке, с тревогой силился подняться и все звал кого-то. И в такие часы дядька, верный старый молчун, забирался на доски, клал голову юнца себе на колени и долго сидел так. Нет, он не шептал баюкающих слов утешения, не бормотал наговоры, не взывал к предкам и не клял недолю. Просто держал шершавую мозолистую ладонь на лбу Отера и, не моргая, глядел куда-то вдаль, в поле. И в такой миг можно было дать руку на отсечение, что появись вдруг перед телегой Яга-проводница, дабы увести парня в Лес, то не отдал бы старый бирюк друга.

Отбил бы.

Да и вообще, откуда ж теперь взяться тут Ягам. Да и остались ли они еще после раскола? Небось, все к хозяйке, к Маре под крыло спрятались. Оставили ведогни людские скитаться по земле несчастной.

Но лихорадка отступала, и телега вновь продолжала свой неспешный путь.

Никогда Отер не узнает, какой была та бесконечно длинная ночь среди разоренного кощеевичами обоза. Ни разу не расскажет дядька, как пытался успеть он, выпрячь в навалившихся сумерках павшую скотину из ближайшей телеги, как тащил беспамятного, умирающего юношу по пыли и запекшейся крови, как понял, что не успевает…

И как до самого рассвета в одиночку отбивался он от всех тех несчастных, кто теперь поднялся в ночи мертвецами. Как вчерашние бабы, старики и дети бросались теперь на заслонявшего собой тело друга бирюка, скалились страшными пастями, тянули синюшные кривые руки к живому еще телу. И колол дядька в темноте, колол без устали, так, как, наверное, не сражался никогда и нигде за свою долгую, полную разных бед жизнь.

А на рассвете скрипучие колеса телеги с трудом тронулись, увозя в розовую зарю раненого молодца и верного лега. Да, скоро мертвяки снова встанут, нипочем им рубка, потому как в первую ночь силен еще ведогонь в тело вернувшийся, но… что будет потом бирюк не думал. Ему надо было добраться до глухих лесов.

Надо было спасти парня.

О том, кто встретился им в сумерках, кто одолел ератника и отвел от друзей верную гибель, а главное — зачем, дядька не размышлял. Не к месту. Вот выходим сопляка, нальем кваску терпкого да и покумекаем крепко, а пока что переставляй ноги, старый охотник, тяни ношу.

— Д-дядька! — Слабый голос из короба повозки заставил бирюка уронить оглобли и в один миг оказаться рядом. Было еще такое раннее утро, что даже летнее солнце не успело выглянуть из-за кромки полей, а лишь игриво плескалось вдали бледно-розовыми переливами. В чистом, еще темном, небе носились первые пичуги, щебетали, радуясь новому дню.