Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

— Тю… девка, — начал было Отер, но к его удивлению вместо бодрого насмешливого голоса из горла вырвался лишь слабый свист. Незнакомка тут же кинулась куда-то, и почти сразу в дальней части избы вновь загрохотали, зазвенели горшки, и хижина наполнилась едкими запахами перетертых трав.

— Слаб он, — раздался едва различимый за шумом голос девицы. — Выхаживать будем. Много хлопот. На, отпои пока отваром, да смотри, чтобы не пролил ни капли! Уяснил? Сам знаешь, в моем деле исполнять все точно надобно!

Юноша вновь прикрыл начавшие гореть глаза и лежал, терпя накатывающие волны боли да слушая казавшуюся далекой возню в избе.

— Я по воду схожу пока, — вновь заговорила знахарка. — Тебе, охотник, наружу лучше не соваться. Темнеет уже. Да не пролей отвар-то, дурень!

И почти сразу где-то скрипнула и тяжело хлопнула дверь. А юноша лежал и размышлял, что зря он все же вскочил, потому как, видать, последние силы скопленные растратил, и теперь вот опять дурман да видения одолевают. Где ж это видано, чтобы баба по воду сама ходила, мужику возбраняя, мол, слишком опасно там. Да ладно б мужику, разные тетехи бывают, но дядьке! Который в бою лихом один десятка добрых воинов стоит. А она ему, словно малышу трехлетке — темнеет уж, не ходи на двор…

Это отчего-то так развеселило молодца, что он слабо хихикнул. Тут он ощутил, как голову ему осторожно, но настойчиво приподняли, а в губы больно и неуклюже ткнулся глиняный борт плошки. Не думая даже противиться, он разлепил губы и почти тут же в нутро ему хлынула обжигающая, неимоверно дурно пахнущая жижа.

Отер морщился, кряхтел, но глотал. Понимал — надо.

Да и тянущая боль словно по волшебству стала отпускать, а по телу стало разливаться приятное тепло. Потянуло в сон.

Уже почти проваливаясь в дрему и еле ворочая языком, молодец все же промямлил:

— Д-дядь! А ч-чего это б-баба сама за пор-рог, а теб-бе наказ н-нос не сов-вать? Ты б…

Бирюк только хмыкнул и промолчал. Мог бы сказать он парню, что вокруг милой уютной хижины в серой хмари таится такое, что ни живое, ни мертвое не пропустит без указа хозяйки избы. Что, лишь крича страшным криком, дозвался он девицу, что живет отшельницей в месте без названия, в лесу без зверья и птиц, чтобы приоткрыла она тропинку. Да и не могла не приоткрыть, потому как… Мог бы добавить, что оттого и замотал глаза он юнцу содранной наспех тряпицей, дабы если очнется тот невзначай, не глянул бы вокруг. Ведь пока шли они по узкой полоске утоптанной земли, что проторила обитательница хижины, то со всех сторон смотрел на них серый лес, сотнями и сотнями алчных глаз. И коль встретился бы с ними взглядом молодец, то тут же и лишился бы ведогня своего. Разом. Не ответил бы хмурый дядька на расспросы парня, отчего ж себе не повязал глаза бирюк, хмыкнул бы многозначительно да и умолк. Многое бы мог сказать старый охотник, но промолчал. Да и Отер не спрашивал.

Спал.

Через четверть часа вновь заскрипела старая дверь.

4. Сказ про ворожею на полянке, таинственные намеки и немного про жердяев (часть 2)

Следующие три дня и три ночи прошли в заботах. Впрочем, касалось это лишь знахарки да дядьки. Отер же, которому строго-настрого запретили впустую тратить силы, только и делал, что лежал на жестком столе, накрытый старой шкурой (уж не с пола ли?). Почти все время он пребывал в какой-то сумеречной дреме, то и дело забываясь тревожным коротким сном. В те редкие моменты, когда он приходил в себя, возникало подозрение, что дурманы эти вызваны не ранами, а таинственными настоями бабки-девки. Уж больно крепко держали мороки, не давая надолго вынырнуть в явь. Помнилось юноше, что его чем-то постоянно опаивали, мяли да мазали вонючей жижей, от которой тело бросало то в жар, то в холод. Девка часто бубнила над ним наговоры, подолгу замирая в одной позе, но разобрать было решительно ничего нельзя, да и такт бормотания был другой, непривычный. У них в Опашь-остроге деды-шептуны совсем иначе баяли, по другому с Небылью уговор искали. Ну то ладно, мало ли в каком краю какие порядки.

Порой Отер слышал, как знахарка бросала куда-то в сторону короткий наказ, и тут же где-то внизу раздавался удаляющийся перестук копыт. Будто козлик скакал по избе. Юноша пару раз пытался подглядеть за потаенным служкой ворожеи, но за то был строго отчитан. А потому быстро бросил эту затею. Мало ли какие помощники у девки, каждый знает, что у колдунов отшельников всегда при себе нечисть на посылках водится.

Дядька же, словно призрак, по большей части сидел где-то в дальнем углу и будто дремал все время. Лишь исполнял те редкие просьбы, когда звала его знахарка. После чего вновь возвращался на скамью. То ли мешать боялся, то ли все силы потратил, таща сюда юнца.

А может и девку сторонился. Та явно была не из робких и бирюка осаживала без утайки.

Так дни текли своей чередой.

К четвертому утру молодца немилосердно растолкали и помогли подняться. Сонный, все еще объятый дремой, он лишь глупо моргал и озирался. Дядька, придерживая его под руку, буркнул:

— Айда!

Парень непонимающе уставился на бирюка.

— Ох, краснобай, — раздался женский голос из-за спины. — Все растолковал. А тебе, добрый молодец, баньку истопили. Хворь смыть… да и залежался ты, несет, что от борова.

С этими словами девка обошла стол и тоже помогла юноше встать на ноги. Была она как прежде в темных длинных лохмотьях, превративших ее в невнятное чучело. Росту невысокого, едва Отеру по плечо будет, а юркая. Руки белые так и мелькают туда-сюда. Вот уже и подвязала юноше спадающие было портки, накинула холщовую тряпицу на плечи и слегка подтолкнула. Иди, мол.

Юноша шагнул раз-другой и едва не рухнул. Ноги тут же стали будто мякиш хлебный, подломились в коленях, а тело стало вдруг неимоверно грузным. Хорошо, были начеку его опекуны, подхватили с кряхтением, помогли удержаться.

— Как славно, что ты не вырос в здоровенного детину, а то бы совсем тяжко было! — съехидничала знахарка, со сдавленным стоном пытаясь не дать парню завалиться на нее.

Дядька лишь крякнул и, проведя Отера через всю избу, потянул на себя дверь. Старые петли скрипнули, и в полумрак хижины ударил серый заревный свет. Пахнуло свежестью, росой и влажной травой, и было это так пьяняще после дней, проведенных в затхлой лачуге, что юноша не удержался, втянул полной грудью…

И тут же зашипел от накатившей боли.

В баньке, растопленной загодя (до заревья что ли поднимались ради такого?), уже стоял жар. Пахло здесь привычно разогретой влагой и прелой листвой. И тем духом мокрых старых бревен, что каждому знаком с детства, который ни с чем не перепутать. Протолкавшись через низенький покосившийся проем, все трое оказались в крохотной комнатушке, по размеру не больше домовины. Знахарка тут же выудила откуда-то из-под вороха одежд краюху хлеба и бережно положила ее на одну из лавок, приговаривая шепотком:

— Тебе, дедушка, гостинчик. На добрый жар, на щедрый пар. Низкий поклон тебе. Здоровья здоровому, покоя усопшему.

После чего, колыхнув тряпками, спешно вышла и плотно притворила за собой дверь. Дядька помог Отеру раздеться, сам скинул одежу и, продолжая бережно поддерживать, сопроводил в парную. В закопченной дочерна каморке, такой низкой, что приходилось пробираться до скамей в три погибели, уже гудела раздобренная печь, трещала кладкой, ухала. Нанесенные загодя ушаты воды ждали своего часа. Все тело сразу же обожгло так, словно юноша влетел в горящую избу, пытаясь перехитрить красного коня. Дышать было горячо, однако ж в груди стало копиться тепло, а боль вновь спряталась где-то внутри до поры.

Расположились прямо у печи, чтобы и косточки прогреть, и лишний раз не вставать. Парились без перехлеста, потому как не самой хорошей затеей было б отходить еще хворого парня вениками. Не зажили покамест ушибы да кровоподтеки, нечего раны бередить.

Сидели долго, молча, будто собираясь с духом. Гудела утроба печи, потрескивали где-то внутри алого жерла пожираемые пламенем полешки. Текли ручьи пота по обнаженным телам.