Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

Не зная, нужно ли что-то отвечать, парень шумно вздохнул и охнул от резкой боли в боку. Знахарка тут же встрепенулась, словно от дремы очнулась, вскочила, взмахнув крыльями тряпья.

— Да что ж это я, — засуетилась она. — Довольно! И так сил растратил. Да и коротышка, небось, уже щи наварил. А ну бегом в избу!

И она стала всеми своими невеликими силами тянуть Отера за рукав. Поднимаясь, юноша разглядел меж колышущихся тряпок знахарки притуленную на поясе перевязь. Идолки, какие-то побрякушки, бляхи. Обереги? Неужто кого-то так боится ворожея, что обвешалась?

Деревянные хмыре лица грозно зыркнули с истуканов на молодца и скрылись в темноте тряпок. Мол, не суй свой нос в чужие заботы, мальчик!

Парень пожал плечами и, влекомый девицей, послушно потопал к избе.

Дядька чуть задержался, взмахнул еще раз-другой ножичком, лихо отсекая лишние сучки. Вновь глянул на поделку и убрал до поры. Да пошел следом.

Харчеваться всегда дело нужное.

Сразу после трапезы Отера вновь уложили, на этот раз уже на полати над печкой. Завалили теплым тряпьем и шкурами, а потому разомлевший и все еще слабый юноша сам не заметил как заснул. Молодость и чаровные отвары да припарки загадочной знахарки действовали, юноша почти уже не чувствовал боли, а раны доставляли лишь неудобство, и казалось, что ночной бой в поле был когда-то давно, словно и вовсе в другой жизни. И впрямь, рассказать кому, что после таких увечий да нескольких дней тряски в телеге понадобилось всего ничего, чтобы встать на ноги, то нипочем бы не поверили, да еще и на смех подняли. А вот поди ж ты.

Проспал молодец до самой ночи и дремал бы еще, если бы не услышал он шепот девицы. Говорила она с дядькой, стараясь не шуметь, а все ж нет-нет да и повышала голос. Была явно чем-то встревожена.

Отер, боясь пошевелиться дабы не наделать шуму, прислушался и слегка выглянул из-за пышущей теплой каменной печной трубы.

Хижина утопала в сумраке, теплом и уютном от зажженных лучин. Желтоватые отблески плясали среди поставцов, дрожали перепуганными тенями на бревенчатых стенах, ныряли в дальние углы, где копился мрак.

На скамье у окна сидела знахарка в своем неизменном тряпье. Напоминала она сейчас нахохленную ворону, что спрятала голову под крыло. Девица что-то крутила в руках, нет-нет да и заныривая ими под рванину, чтобы тут же вернуть обратно, будто пряла что. Покачивала головой в такт.

Напротив нее, шагах в трех, замер дядька, облокотился на шершавую балку-корягу, что подпирала перекладину крыши, скрестил руки на груди. Слушал.

— … Дурное ты рассказал мне, охотник! — вновь заговорила знахарка, и Отер невольно приметил, что не заговорщическим был ее шепот. Печальным был. — А я уж надеялась, что минует недоля нас, ох надеялась. Все в пустую, как видно. Уж как хотели мы уберечь, все ради того сделали, себя расплескали, а не впрок.

Бирюк что-то буркнул, но девица взмахнула рукой, остановила:

— Знаю, все знаю. Не попрешь против судьбы, как ни старайся. Наверное, только у него бы и получилось, да только… Эх. Говоришь, точно одноглазая была? Да-да, не хмурься, тебе ли не знать. Уж ты бы увидел, разглядел. Одно у меня на уме сейчас, охотник.

Она чуть подалась вперед, и вновь шепот ее чуть сорвался, взметнулся высокой птицей:

— Вот что удумала она! Не достать ей последнего лиходея, сама ему волю дала и власть такую. Не добраться и до меня, потому как во мне давно часть того, что по ту сторону раскола осталось, да и место это даже ее глазу недоступно. А потому решила по больному бить. Что говоришь? Почему тогда спасла мальчишку? Ох, не довелось познать тебе ее коварства. Не один мудрец считал себя умнее ее, и каждый, каждый, поверь мне, поплатился за это страшной платой. И смерть, простая человеческая смерть… это не про нее. Пока не наиграется вдосталь, будешь у нее тряпичкой плясать, барахтаться в пыли. Сколько лет, охотник, ни знака, ни знамения, и я уж, дура наивная, подумала, что миновало, что забыла хозяйка про нас. Ан нет. Всегда за своим приходит Лихо…

Девица тут же умолкла, будто прикусила язык, и вся как-то съежилась, сжалась в комок. Напрягся и дядька, вновь скрутил кукиш. И почти тут же снаружи избы, где-то там, в ночи, раздался протяжный скрип. Словно мокрое бревно ломали, гнули.

Дрогнули огоньки лучин, затрепетали перепуганно.

И почти тут же по замшелой стене хижины прошелся длинный скрежет. Словно кто-то вел острыми когтями по бедным деревяшкам, оставлял глубокие борозды, рвал, словно плоть, хрупкую границу жилища, отделявшего жалких людей от вечного мрака.

Скр-р-р-р.

Тишина.

Отпрянула от окна девица, всплеснула тряпьем, но не испуганно. Зло, яростно. Блеснул среди темных одежд нож, заиграл желтыми бликами на тусклом лезвии. Дядька же и вовсе стоял уже на боевую изготовку, выставив верное копье. И где только прятал до поры.

Скр-р-р-р.

Уже от другой стены. Там, где замер черным силуэтом давешний стол-лежанка молодца. Загуляло эхо страшного скрипа по хижине, моргнули лучины.

Погасли.

Теплая уютная темнота в один миг обернулась в стылый мрак, словно волкодлак над заговоренным ножом. Отер, не в силах двинуться, с ужасом понял, что даже печь, еще мгновенье назад теплая, теперь тянет сырым холодом. Будто не топили ее много лет уж. Непроглядная темень окутала хижину, и лишь робкие клочки лунного света серебряными всполохами все силились пробиться сквозь закопченную слюду окошек.

Скр-р-р-р.

Вновь протянуло по бревнам в ночи и почти тут же заскреблось что-то, завозилось на крыше. С потолка посыпалась труха.

Не успели девица и дядька поднять головы, как почти тут же в ближнее оконце у самой печи с глухим деревянным стуком бахнуло.

Раз, другой.

И почти сразу дробным перестуком.

У Отера перехватило дыхание, и он судорожно стал соображать, ворвись сюда какая погань, то где искать ему свой меч, где заветное оружие? Однако знахарка против ожидания выдохнула с облегчением и витиевато выругалась.

— Вот же перепугали, коряги! — Нож обиженно блеснул в крохах лунного серебра и тут же пропал где-то в складках одежды, а сама девица быстрым шагом подошла к лучинам и зажгла их. Отер, совершенно не понимая, что происходит, и стараясь угомонить заходящееся сердце, не успел уловить, когда и где добыла она огниво.

Вновь заплясали добрые рыжие отблески, хижина наполнилась теплом, а продолжающийся перестук в оконце не казался теперь гибельным. Так ветки порой на ветру лупят по ставням. Девица с притворным гневом замахнулась на слюдяную решетку:

— У-у-у, я тебя! Вот же палки лютые. И ведь знают, кто живет здесь, а все равно нет-нет да и явятся ломиться да пугать почем зря. — Поймав на себе встревоженный взгляд продолжавшего стоять как перед боем дядьки, она вздохнула и пояснила: — Жердяи это. Нечисть лесная. Вреда от них никакого, а вот попугать любят. Раньше-то они все больше по деревням шатались, вот также в окна ломились, доводили люд до седины, а сейчас… сам видишь, некуда им податься. Вот и приходят по старой памяти. Я их не гоняю. Поозоруют и уберутся в свои буреломы.

Скр-р-р-р.

Вновь раздался скрежет за стенами, но теперь звучал он скорее просительно, тоскливо. И впрямь показались вдруг Отеру жалкими неведомые жердяи, ищущие, кого бы постращать в глухой ночи. Представилось ему, как будут сидеть они во мраке, вздыхать тяжко, скрипя гнилыми суставами, и вспоминать те славные времена, когда визжали в хатах бабы и рыдала детвора…

Парень не успел додумать и всплакнуть о незавидной судьбе небыльников, как снизу окликнули:

— Слезай уж, богатырь! Сопишь там, будто сыч надутый.

Знахарка хихикнула, но вышло у нее это натужно, деланно. Было видно, что перепугалась она не на шутку и теперь за весельем старалась скрыть страх. Видать, крепко задевал ее тот разговор про Лихо.

Отер слегка обиделся, но спорить не стал, с кряхтением спустился с полатей. Сел подле печи, замер, переводя взгляд с ворожеи на бирюка.