Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

Первым заговорил Отер.

— Кто она? — Он не уточнил, кого именно имеет в виду: знахарку ли или же ту диковинную бабу в странной кике, что спасла их там, на ночной дороге. Но дядька, как всегда, понял и так. Потянулся, хрустнул всем жилистым телом, с силой провел ладонью по лицу, по бороде, утираясь.

— Одноглазая, — выдохнул и тут же сплюнул через плечо, повертел кукиш в сторону двери. Даже не убоялся, как бы банник не обиделся за такие выходки. Знал, что поймет хозяин парной, уразумеет.

Юноша кивнул и надолго замолчал. В голове, шумящей после ходьбы и от жара, сновали мурашами вопросы. Как задать, какой важнее? Откуда старый бирюк угадал в некрасивой бабе нечисть поганую, мать лихорадок? Что делала она посреди полей, внезапно оказавшись прямиком подле погубленного обоза? Мимо проходила? Отчего решила вмешаться, отбить поверженного юнца и скованного волшбой дядьку у ератника-умруна? Какое было ей дело до какого-то людя, прах земной? Многое хотел спросить юноша да не спросил. То ли знал, что не ответит дядька, а пожмет плечами да хмыкнет? То ли боялся, что ответит… и что сильно не хотелось бы знать ему той правды.

В любом случае, Отер по итогу покивал головой и лишь спустя четверть часа, уже порядком разомлевший и раскрасневшийся, спросил:

— А она?

Дядька, очертания которого едва угадывались теперь в набежавшем пару, усмехнулся. Мол, хорошо говоришь, как я. Бросил в ответ скупо:

— Мать.

Отер вновь закивал. Небось, когда-то выходила молодая знахарка бирюка, уберегла от смерти, вот теперь по обычаю и величает ее матушкой, потому как вторую жизнь подарила. Часто знахарей да ворожей величали будто родителей старших, с уважением. Да и к нечисти, бывало, обращались подобным образом, ведь и леший нам батюшка, и банник, вот, дедушка. Все родня, выходит. Оттого и приволок бирюк парня именно сюда, вывозил долго, потому как доверял, знал, что не откажет, не отбрехается.

Так и сидели дальше. Дышали терпким жаром.

Молчали о многом.

О том, как быть теперь, когда чудится за спиной тень одноглазой. О том, что коль выпала доля получить ее внимание, то ох неспроста. О том, как жить теперь, когда мир, и без того жестокий и холодный, кажется серым и тусклым, а перед глазами нет-нет да и всплывут лица мертвецов на дороге. О том, что идет будто следом за ними беда, вот-вот нагонит, ухватит, а они каждый раз по случайной дурости своей хоронятся да изворачиваются. Они-то да, а вот тем, кто на той же тропке меж ними встал… Молчали, что надломилось что-то внутри парня, и все больше теперь в нем копится страха, не за себя, а за других, хоть и понимает, что не уберечь целый мир бескрайний, а все душа не на месте…

Гудела печь, уносилась копоть черная к низкому потолку.

— Ты как знаешь, — много позже негромко заговорил юноша, — а я все одно к полканам пойду меч добывать. Раз уж взялся, делать надо. Иначе все зря было и бахвальство пустое.

Дядька согласно кашлянул и наконец-то отпустил закушенный давно ус. Пожевал губами.

На том и порешили.

Когда часы спустя оба мужчины выбрались (выскочить в теперешнем состоянии Отера никак не получилось бы) из парной, раскрасневшиеся и мокрые после вываленных друг на друга ушатов воды, то, пока одевались, молодец не удержался и мельком глянул на края лавки. Туда, где оставила знахарка гостинчик.

Краюхи хлеба и след простыл.

Парень с кряхтением натянул рубаху и улыбнулся. Принял, значит, дедушка угощение, уважил.

— Благодарю за добрую баню, хозяин! — шепнул Отер и низко, невзирая на резь в ранах, поклонился. Последовал его примеру и дядька, который неведомо когда умудрился уже облачиться в любимую свою кольчужку.

В парной, за дверкой, щелкнули камни печи и глухо стукнул, упав, черпачок.

Добрый знак.

Все трое сидели на завалинке прямо подле бани.

Только теперь Отер смог хорошенько оглядеться и понять, где же он все-таки находится. И совершенно неясны были ему предостережения знахарки тогда, несколько дней назад. Между тем местом, где сейчас расположились они, и хижиной было не больше дюжины шагов. Сама же изба как раз и выглядела как из сказок — вся потемневшая от времени, поросшая лишайником. Низ ее на добрый локоть утопал во мхах, и казалось, будто темно-зеленый ковер медленно пожирает, затягивает в себя постройку. Вместо крыши давно уж был земляной полог, нанесенный ветром за века, из которого буйно и пышно росла трава и даже деревья. И от этого казалось, будто изба обзавелась растрепанной шевелюрой, ничуть не хуже, чем обычно бывало на голове Отера. Лишь печная труба, покосившаяся и местами обвалившаяся, высилась среди этих зарослей, слегка чадила сизым дымком. Крохотные оконца, прорубленные в длинных стенах, были забраны частыми решеточками, на которых если и была когда-то резьба, то теперь уж совсем стерлась, потемнела. В прорехах их чуть поблескивала слюда, закопченная изнутри дочерна. Высокие ступени в обрамлении перил из покореженных коряг вели прямиком к тяжелой двери, той самой, из которой на рассвете и выводили под белы руки юношу. А больше ничем и не примечательна была эта лесная хижина, заросшая, мрачная, дикая.

Все подворье вокруг нее было под стать. Кругом раскинулась высокая по пояс трава. Доходила она с одной стороны до самых балок хижины, где вступала в неравный бой с камнями и раскидистыми лопухами, а с другой упиралась в хлипкий частокол, чьи давно уже потемневшие и гнилые зубья топорщились в разные стороны. Никакого хозяйства знахарка явно не вела, отдав все свое имение во власть ковыля да дички, среди которых было протоптано пара-тройка хожих дорожек. Зато снаружи…

Там, за кругом забора, высился лес. Мрачный, кажущийся непроходимым ельник. Даже в это летнее утро выглядел он таким страшным, таким давящим, что юноша и дядька старались лишний раз не бросать взглядов туда. Усугублялось это еще и тем, что немы были заросли, молчаливы. Ни щебета птиц, ни перестука дятла, ни скрипа покачивающихся стволов, всего того, что любую чащу наполняет жизнью.

Ни звука.

И казалось от этого, будто заперты они в темнице, и нет хода отсюда. А вокруг замерли суровые стражники, встали стеной. Не выйти, не сбежать. Мучайся, коротая век до самой гибели.

«Как же дядька сюда добрался, да еще и со мной беспамятным?» — размышлял Отер и все невольно старался выискать глазами телегу, на которой был привезен. Была ведь она, точно помнится. Или же и то был предсмертный бред на пороге ухода?

Пока молодец, проветриваясь с баньки, думал о своем и наслаждался свежестью после пара, дядька уже скособочился, по привычке выудил чурбачок и принялся строгать. Знахарка, не скинувшая полог с головы даже сейчас, слегка повернулась. Уж как она разглядела из-под своего навеса, чем промышляет бирюк, однако сказала с легкой усмешкой:

— Ты все режешь?

Дядька не отвлекся ни на секунду, лишь кивнул, после чего слегка отвел руку с деревяшкой, оценивающе оглядел и резко дунул, гоня прочь стружку. Девица проворчала что-то неразборчиво и стала смотреть вперед, насколько юноша мог понять наклон ее головы.

— Когда-то, — распевно заговорила она, — здесь были дивные места. Хорошие леса, полные дичи, шумные реки, щедрые земли. Кругом обитала нечисть, что жила в ладу с людьми из ближайших деревень, а если и были споры да свары, то лишь так, забава одна. Селяне ходили за советом аль за подмогой, кто отвар попросит от колик, кто снадобье, чтобы дитя пятнами не шло. Я помогала. И в долгу не оставались деревенские, платили и добром, и гостинцем. Да и небыльники заглядывали, свои споры норовя порешать. Ладно было, хоть век живи да тихо уйди. А после раскола… Нет уж больше тех деревень, тех людей, да и нечисти в округе не осталось. Все дурное стало, мертвое.

Отер слушал бормотание девицы, старческое, брюзжащее, и все не мог понять, с чего бы захотела она побалакать на завалинке. Истосковалась по общению людскому? Или же что-то скрывалось под этими вздохами по минувшим дням, то, чего никак не мог разглядеть юноша.