Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

— Дядь! — снова позвал Отер и с трудом разлепил глаза. Был он так слаб, что едва двигал пересохшими губами. Однако взгляд впервые за все это время приобрел осмысленность.

Бирюк поспешил приподнять голову юноши и подставил бурдюк. Вода была теплая и затхлая, но какой выбор посреди бескрайних южных полей. Ырки не сожрали и то радость. Парень пригубил влагу, слабо закашлялся и глянул на хмурого друга:

— Где мы?

Молчун неопределенно махнул рукой, как бы разом показывая — да здесь. А и вправду, как было объяснить молодцу такое? Где-то в полях? На дороге? На Руси? Но все же бирюк вдруг нашелся и сказал севшим голосом:

— Да есть тут одна баба. Знахарка.

И кивнул куда-то вдаль.

Из этого всего можно было сделать вывод, что где-то «там», на белом свете, есть кто-то, кто поможет. Но ослабленному парню и того было с достатком. И впрямь, не вступать же в дознания, когда внутри огонь еле теплится. Потому Отер лишь слабо покачал головой, добро, мол, и опустил тяжелые веки.

Дядька долго смотрел на бледное лицо юнца, кусал правый ус и бормотал:

— Я сказал — я вывезу!

Золотое светило все же решило, что пора бы и прокатиться лихой дугой по синему небу, выглянуло краешком обода, глянуло на сухие поля и долго разглядывало медленно катящую вдаль кривую повозку. На миг даже солнышку показалось, что впряжен в нее был крепко сбитый человек в старой ржавой кольчуге, но почти сразу оно махнуло лучом на такую несуразицу и весело покатило наверх.

Новый день занимался над миром.

— Как же так? Не уберег!

Молчание, и лишь тяжкий вздох в ответ.

Глухой звон утвари, бряцание горшков, шелест одежд и шорохи. Домашние звуки, уютные. Когда еще мальцом лежишь на лавке, не спишь уже, но накрылся шкурой, боясь отпустить последние крохи дремы, а где-то хлопочет мать. И тянет чадящими полешками из печи, слегка потрескивает раскаленная глина горшков и вот-вот разнесется по дому аромат каши.

Здесь пахло не едой. Травами пахло. Ягодами.

Лесом.

Но не тем звонким зеленым дубравником, когда каждый сочный листик, каждая травинка дышит жизнью. Нет, тут стоял тяжелый прелый дух. Сухостью несло и… гибелью, что ли.

— Ну погоди, выхожу его, за тебя крепко возьмусь!

И вновь тяжкий вздох в ответ. И столько в нем раскаяния и печали, что невольно становится жаль того, кого сейчас чихвостит звонкий женский голос.

— Расскажешь! Все мне выложишь, как на тарелочке. Да-да, той самой! Думаешь, я тут зря сижу? За вами же угляд нужен, а тут… Эх! Да подсоби ты, душегубец!

Отер ощутил, как чьи-то цепкие пальцы ухватили его за одно плечо, перевернули на бок, стали сновать туда-сюда по спине шустрыми мышами, словно выискивали что-то. Нажали тут, там. Замерли. Юноша ожидал вспышки боли, однако, впервые рассуждая более-менее здраво и прислушавшись к себе, он с удивлением заключил, что в теле его ничего не ноет. Хоть сейчас подпрыгивай и пляши.

Вскочить не получилось. То, что он поначалу принял за легкость, оказалось совершенным бессилием, таким, что не мог он теперь пошевелить и пальцем. Так и лежал на боку колодой, пока невидимые руки сновали по телу.

— Крепче держи! — вздохнул женский голос совсем рядом, и только теперь Отер ощутил от нее едва уловимый запах. Веяло от говорившей теплым хлебом, мешаниной трав и чем-то родным.

«Дома? — с сомнением подумал молодец. — Так вроде не мамка бает!»

Он решил, что все же пора собраться с силами и открыть глаза, но тут оказалось, что были они давно распахнуты и даже преспокойно себе моргали. Вот только поверх была накручена такая плотная повязка, что казалось, будто юноша в кромешной ночи.

«Ослеп?» — страшная мысль мелькнула в голове. Разом вспомнилась остро и страшно расправа посреди поля, сумерки, тела несчастных и подлый колдун, раз за разом швырявший тело парня во все стороны, а после… Но нет, плыли перед глазами алые пятна, а снизу, из-под ткани, все же еле-еле пробивался теплый свет.

— Да держи ты, фетюк! — Нотки гнева зазвенели теперь чуть позади. Невидимая баба перемещалась вокруг тела Отера неслышно, будто парила. — Вот так!

Пальцы вновь пробежались по спине, нырнули в бока, и от этого стало вдруг так щекотно, что парень не удержался и глупо захихикал.

И на какой-то миг вокруг воцарилась тишина.

— Ладно, — наконец вздохнула женщина, как показалось молодцу, с облегчением и даже добротой. — Самого дурного не вижу. Да и припарки мои хорошо легли. Вон, уже ржет, что твой коняка! У-у-у, двужильный! Твое счастье, иначе я б тебя…

И снова тяжкий вздох, в котором на этот раз Отер узнал старого доброго дядьку. Да неужто кто-то мог так поносить хмурого охотника, и чтобы он в ответ лишь стыдливо помалкивал, как провинившийся отрок? Это где ж такое видано?

От удивления парень и сам не заметил, как сел.

— Куда рванул? — раздался полный тревоги крик женщины. — Держи ты его! Видишь же, что в здоровом теле здоровый дух, а мозгов как у воробья. Чуть что сразу прыг да прыг!

Стальные тиски ладоней, знакомых с детства, вцепились в парня, а кто-то другой стал постепенно, круг за кругом, разматывать длинное полотно тряпицы с его головы. Полоса, другая, и вот в глаза, привыкшие ко мраку, ударил свет лучин. Показался он таким слепящим, что Отер зажмурился. Лишь чуть погодя смог он разлепить веки и оглядеться.

Оказался Отер в небольшой избе. Ничем не примечательной, каких было на просторах Руси Сказочной в каждом закутке по десятку, да по одной на заимку. Деревянные темные доски пола, укрытые такими старыми шкурами и паласами, что напоминали они больше выкопанную падаль. Бревна стен, придавленные низким закопченным потолком, все сплошь в поставцах да полавочниках (виды настенных полок), уходили в темные дальние углы за большую старую печь. Скамьи в круг жилища почти все были завалены каким-то невиданным хламом, да таким диковинным, что за назначение многих вещей Отер бы не поручился. Под потолком были развешаны на веревках и прутах пучки сухих трав, какие-то перевязи ягод, сборки листвы и темные корявые коренья, больше похожие на страшные лапы чудищ. Утвари было не слишком много, лишь несколько горшков да пара котлов. Да еще у жерла печи стояли ружейным рядом кочерги и ухваты. Все это слабо освещалось несколькими лучинами, рассованными на подставки-расщепки. Наверняка в клубившемся за печью мраке был или чулан-схоронец, или малая комнатушка, в которой обычно хранят теремки да сундуки с добром. В общем, обычная хибара какой-нибудь лесной знахарки или ворожеи.

Впрочем, недолго юноше довелось оглядываться, потому как почти тут же перед глазами все поплыло, а в голове заухали кузнечные молоты. Внутри все замутило, и только теперь явилась боль. Тупая и нудная. Видать тело все же решило взбунтоваться супротив такого небрежного отношения к себе и припомнило хозяину каждую ссадину, каждый синяк. Парень с тихим стоном стал заваливаться набок, и быть бы беде, коль не подоспел бы дядька. Ухватил, придержал, уложил бережно обратно на стол, с которого миг назад вскочил молодой увалень.

Отер устало прикрыл глаза и часто задышал. От каждого движения теперь ломило все, и в затылок будто били тараном. Таким, каким самые отчаянные ушкуйники не раз ломали стены далеких богатых градов.

Удар. Еще удар. У-ух!

— Лежи, недотепа! — раздался откуда-то сверху голос, и юноша все же нашел в себе силы приподнять веки. Уж больно хотел он хоть глазком посмотреть на хозяйку избы.

Над ним склонились двое. Один, дядька, знакомая хмурая ряха которого была насуплена больше обычного, а сам он выглядел каким-то постаревшим, осунувшимся. По другую же сторону замерла женская фигура. Была она вся закутана в драное, потемневшее от времени рванье, которое покрывало даже ее голову и лицо так, что под тенью свисающей грязной бахромы невозможно было различить ничего. Отер переводил мутный взгляд туда-сюда и думал, что уж больно знахарка эта похожа на волшебных старух из страшных сказок. Тех самых, что живут в одинокой избе посреди мрачного леса и любят заманивать путников к себе на огонек. Или детишек малых сжирать. Вот примерно так их мамки-нянки и описывали — скрюченные, в лохмотьях и лица-то толком не разобрать, пока не скинет бабка подол и не вонзит в тебя свои вострые зубья! От детских воспоминаний юноше вдруг стало не по себе, и он невольно попытался отодвинуться подальше от старухи, однако та, шустро выудив из вороха одежд руку, придержала излишне прыткого молодца. И юноша не удержался, выдохнул, потому как успел приметить, что была кисть бабки молодой. Не было узловатых сухожилий, не змеились полозы вен, не походили пальцы на сухие ветки, а кожа на сморщенную жабью шкуру. Милая девичья рука, слегка бледная, с розоватыми костяшками.