Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

— Люди, — повторил он и негромко засмеялся. Было в этом звонком высоком звуке что-то истеричное, лихорадочное. — Когда-то и я был таким. Слабым, жалким, смертным. Но я нашел в себе силы шагнуть ко злу, сказать Пагубе: «Да!» И кем я стал. Вот власть!

Он в один миг оказался рядом с лежащим юношей. Присел на корточки, поднес прямо к лицу Отера крепко сжатые узкие кулаки. Потряс ими. Но молодец даже не покосился на них, мутным взглядом он все смотрел на девочку. Кажется, даже не моргал, а потому лишь по слабому дыханию ератник понял, что тот еще не испустил дух.

Колдун вновь склонил голову набок и вдруг плюхнулся прямо в пыль и запекшуюся кровь, совсем не заботясь о своем дорогом наряде.

— Но ничего, ничего. Придет моя власть. Старики умруны-то по столько веков живут, страх ими уже движет. Чую я это. Нет былого задора, и лишь хочется чахнуть в своих крепостях, собирать по крупицам время зыбкое. Даже зло творят уже так, на откуп Пагубе, чтобы вечность назад не прибрала. А тут решительно надо, беспощадно!

— Э-это т-ты вот т-так воюешь? — через силу прошептал юноша, даже не покосившись на сидящего перед ним ератника. — С бабам-ми да детьми? Н-ну ты ц-царь!

И он едва слышно рассмеялся, кашляя и перхая кровью. Но было в этом столько презрения, что мертвый колдун помрачнел. На бледном угловатом лице его обозначились неприятные, старящие его складки. Но отчего-то он стерпел, не свернул шею наглому человеку. Взял себя в руки.

— Обидеть хочешь! — Улыбка далась ератнику нелегко. — Это простительно. Перед смертью все можно. И хамить, и угрожать. Знал бы ты, сколько мне наговорил мой тятя перед тем, как я сунул ему в толстое брюхо нож, как исполнение первого уговора с Пагубой. Ох! Тогда многое я о себе узнал, но не спешил, дал выговориться старику.

Он наклонился, лицо его теперь было почти вплотную к Отеру так, что почти заслонило собой тело девочки.

— И тебе дам! — шепнул вкрадчиво щеголь, но сын купца уже не слышал. Он пытался рассмотреть мертвую кроху, увидеть ее глаза, отчего-то это было очень важно. Ему казалось это неимоверно важно! А эта гнусная рожа…

И откуда только силы взялись.

Небольшой нож будто сам нырнул в ладонь. Такой, что носит каждый взрослый человек во всех землях русских. Как оружие-то и не сгодится, так, где что подрезать, подправить. Дядька похожим любит деревяшки свои потешные строгать…

Нырнул из кожаных ножен, устроился удобно теплой рукоятью. Давай, мол, хозяин, не просто ж так доставал. Для дела, поди.

Одним резким движением юноша выбросил руку вперед, наискосок и… попал. Чувствовавший свое полное превосходство ератник потерял бдительность и даже не помышлял о подобном нападении, и потому даже не дернулся, когда узкое темное лезвие прошуршало перед угловатым бледным лицом. Метнулось маленькой железной искрой, оставило за собой тонкую полоску раны, которая подождала миг да и распахнулась, обнажая черное мясо и кость скулы.

Колдун страшно взвыл, схватился руками за лицо и уже через миг был на ногах. Он рычал и дрожащими от гнева пальцами осторожно ощупывал порез. Глубокая борозда, прошедшая почти от шеи и до виска обезобразила лик ератника. Разрезанные волокна мяса распахнулись, желтела оцарапанная кость, однако крови почти не было. Так, выступило что-то больше похожее на смолу, заполнило собой рану. Не бьется сердце у умрунов, не гонит по жилам жизнь.

Рука Отера бессильно опала, и он успел разглядеть поодаль так и замершего, скованного черной волшбой, дядьку. Кажется, старый бирюк что-то кричал и выл от собственного бессилия, но парень ничего не слышал. Он лишь слабо улыбнулся верному другу и прошептал:

— А славно мы с тобой погуляли, молчун!

И почти тут же в челюсть парню прилетел сапог. Холеный такой, тонкой дорогой кожи. Измазанный в запекшейся крови.

Ератник, разом растеряв все свое холеное высокомерие, бил Отромунда ногами. Бил яростно и истерично, сквернословя как последний пьяница на пристани. Он больше не забавлялся, не хотел бесед или мучений жертвы, не наслаждался последним вздохом поверженного противника. Он просто выплескивал ярость, страшную и примитивную.

— Грязь людская! — шипел он, не переставая раз за разом вколачивать мыски сапог в тело и лицо юноши. — Тварь! Я ж… как теперь с таким увечьем-то! Не заживить, не залечить! Я тебя дождусь, три ночи здесь буду ошиваться, а тебя, выродка, подниму, подчиню Воле! А после вызнаю, выведаю все и родню изведу! Скот, погань!

Отер уже давно перестал чувствовать боль и лишь содрогался от побоев. Перед взором плыла багровая пелена, но все же странно и ясно, будто в чаровном сне, видел он дядьку и лицо мертвой девочки. И постепенно сливались они в один образ. И смотрели с него на юношу глаза полные тихой печали.

Среди путающихся мыслей молодец ясно улавливал лишь одну, что он умирает. Себя ему было не жалко, а угроз ератника он не разбирал.

«Дядьку жалко, — отрешенно подумал парень. — Наверняка колдун и на нем отыграется. Но старый бирюк кремень. Еще кто кого…»

И закрыл глаза.

3. Сказ про кощеевичей подлых и смерть близкую (часть 2) + 4. Сказ про ворожею на полянке, таинственные намеки и немного про жердяев (часть 1)

В багряной пелене, что плыла под веками, среди непрекращающихся ударов яростного умруна, затухал тот самый последний увиденный образ. И вдруг, готовый уже раствориться окончательно, облик заговорил. Глумливым, насмешливым тоном.

Не со снисходительной издевкой, как не так давно ератник, а… так бает матушка, уже уличившая нашкодивших чад во лжи, но все еще притворяющаяся, что ничего не знает.

— Не переусердствуешь? Так и зашибить можно!

Мертвый колдун, впавший в раж, не сразу осознал, что неоткуда взяться поблизости кому-то дабы вести праздные разговоры, бросил в ответ:

— Так на то и расчет!

И замер.

Отер, не открывая глаз, купался в алых всплесках и находился уже на самой границе, готовый вот-вот отправиться… раньше можно было б сказать «в Лес», но теперь… Поблуждать и вернуться? Тоже так себе звучит. Обрывки подобных путаных мыслей еще кое-как держали юношу по эту сторону Пограничья, но в остальном дела ему не было до разговоров ератника с незваными гостями. Да и вполне справедливо молодец полагал это мороками умирающего сознания. Пусть его болтают…

Плывут голоса приглушенно, словно вдали, растворяются во тьме.

— Т-ты кто? — дрогнуло самодовольство, треснуло сомнением.

— Я? — насмешка в ответ, и кажется, что вот-вот заискрится голос смехом. Но нет. — Мимо проходила. Люблю я, знаешь ли, мертвячок, бродить везде, смотреть.

Тишина. Не кинулся разгневанный колдун на наглую бабу, не разорвал. То ли чувствовал что, то ли устал.

«Забавно, — в голове Отера продолжали плыть осколки мыслей. Так бывает за миг до того, как проваливаешься в сон, думаешь разное, да все на половине обрывается. — А может ли притомиться умрун?»

Вспыхивают яркие пятна под веками. Гаснут.

— Вот и шла бы куда подальше, — в голосе ератника звучит плохо скрываемая тревога. — А то…

— А то что, мертвячок? — перебивает насмешка. В вопросе звучит живой интерес, да такой, что даже Отер ненадолго выныривает из полузабытья и прислушивается.

— А то беда приключиться может, — отвечает нехотя умрун, но совсем ему теперь не верится. Так брешет напуганный пес, больше голося от страху, чем от угрозы.

Невидимая пришлая баба это прекрасно чувствует. И все же не сдерживается, смеется:

— А я как раз по бедам, мертвячок. Прямо вот ближе меня у них никого нет. — И вдруг разом голос ее меняется, словно покрывается инеем: — Ты оставь маленка. Я вижу, порезвился ты уже вдосталь и с обозом, и с парнем. Зла для своей Пагубы насобирал полную котомку. Так что, как говорится, посидел на дорожку — топай понемножку.

А Отер все лежал и слушал нереальный, небывалый разговор и все ждал, когда безумный морок закончится, и он наконец-то провалится в пустоту.