Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

Она наконец смогла оторвать взгляд от давно опустевшей тропинки и с теплотой покосилась на деловито копошащегося у ног коловертыша. Потрепала того по взъерошенной холме меж заячьих ушей и прошептала:

— Пойдем, кроха, дальше век коротать. Авось и сладится все.

Уже почти войдя в дом, она вдруг обернулась прямо в проеме. Почудилось ей вдруг, что мелькнула там, за кривым частоколом, высокая худощавая фигура, будто глухо стукнул в землю посох, качнулся пыльный походный плащ.

Пристально всматривалась знахарка, долго. Но после лишь вздохнула тяжело и притворила за собой дверь.

Показалось…

Лист Ведающих: Коловертыш

Облик.

Коловертыши могут принимать самый разный облик. Будучи приспешниками ведьм и знахарок, являются они то черным котом, то зайцем, а то и совсем уж неведомой зверушкой. Общей отличительной же чертой всех этих небыльников является громадный волшебный зоб, в котором могут хранить они что угодно.

Обиталище.

Как и любой волшебный служка, Коловертыш всегда при своем хозяине. Куда тот, туда и он. А коль случается так, что не имеет над ним никто власти, то прячется он в свой «дом»-предмет. На него он заговорен, к нему привязан.

Норов.

Эти волшебные существа по природе своей не злобливы, не обладают они ни коварством Кузутиков, ни строптивостью Злыдней, ни докучливой мудростью Крыжатиков. Но все же ценятся среди чаровного люда стократ выше остальных. Оно и понятно — кто ж от схрона бездонного откажется, что ни одному врагу не ограбить, не расхитить.

Вняти.

Всегда при себе держать следует «дом» Коловертыша, дабы не увели добро. Говорят, что приносит сия нечисть в жилище достаток, да только мало кто в такое верит, иначе резали бы лихие люди ведьм да знахарок почем зря в поисках заветного небыльника.

Борение.

Не представляет опасности этот приспешник, а потому нет никакого толку бороться с ним. Хотя, кто знает — коль разозлить Коловертыша, не затянет ли он недоброжелателя в свой зоб на погибель.

Лист Ведающих: Жердяй

Облик.

Больше всего походят жердяи на корявые ветвистые деревья или же кривые старые балки от «журавлей». Телом они деревянны, лапы имеют словно сучья. Хотя то больше все домыслы, потому как почти никто не решается показать нос из избы в ночь, где бродит сия нечисть.

Обиталище.

Обитают жердяи в лесах близ урочищ да сел. В крупные городища не суются, а предпочитают озоровать в небольших селениях.

Норов.

Неведомо, кровожадны ли они, однако ж любят навести страху на простой люд. Стучат в ветреные ночи в окна, скребутся в стены и двери, шелестят лапами по крышам. И все же ни разу не упоминалось нигде, чтобы жердяй схватил аль утащил кого.

Вняти.

Неведомо, подчиняются ли жердяи лешему и почитают ли его или же подобно злобным пущевикам аль блудам себе на уме. Ведуны относили их скорее к шалящей, озорующей нечисти, чем к гибельной, однако ж проверять то никто не решался.

Борение.

Меж хмельных мужиков, в чьих жилах лишка браги распаляет отвагу, ходят байки, будто страшатся жердяи огня, но скорее всего это не более, чем домыслы, проистекающие из простого рассуждения — коль телом они деревянны, то и спалить можно.

5. Глагол

Топь молчала.

Хотя было ясно, что еще совсем недавно здесь происходили бурные гуляния русалок, хухликов, кикимор и прочей дикой нечисти. Все еще поблескивали искры от упорхнувших болотных огоньков на корягах. Булькала пузырями ряска, в которую, видимо, не так давно занырнули местные обитатели. Колыхались, подвывая, кроны редких куцых деревьев, где явно теперь прятались черноволосые проказницы. Ах да, и покачивались на только устоявшейся воде густые плетеные венки. Украшенные красными, белыми и синими цветками, добавляли они буро-желтому пейзажу болот праздничный вид.

Знамо дело, летняя пора — самое время для гуляний да веселья. Даже небыльники часто собираются вместе, дабы отгулять дивную пору цветения природы. Правда каждый человек знает, что горе тому из Были, кто окажется случайным гостем на сем пиру. Захороводят, утащат, защекочут до смерти. Порой даже не со зла, а в кружении своем.

По крайней мере, так было всегда.

Тощий, слегка сгорбленный мужчина, стоял на берегу перед большой, шагов тридцати в длину, трясиной и вглядывался куда-то в болотный сизый туман. Будто выискивал кого. С угловатых плеч его свисала длинная простая накидка, больше похожая на погребальный саван, а все, что было под ней, скрывалось в тени. Спутанные, не помнящие уж гребня волосы падали свалявшимися патлами и частично закрывали лицо. И от того становилось жутко, потому как лишь два темных глаза порой поблескивали оттуда, зыркали страшно.

Может оттого и попряталась нечисть, да теперь хоронилась?

Или же оттого, что чуть поодаль от странного человека застыло несколько мертвяков. Трупари послушно стояли за хозяином и лишь иногда поводили головами и клацали гнилыми зубами. Были они также неряшливы и измазаны землей, как и тощий, и вполне себе кто-нибудь способен был принять их за одну ватагу, вылезшую с ближайшего погоста, но поблизости из живых никого не было на много верст. К неимоверной удачи последних.

Мужчина выудил из-под накидки худую, жилистую руку, неспешным движением провел ей по голове и закинул лохмы назад. Узкое угловатое лицо сморщилось, словно обжегшись о робкие лучи солнца, что кое-как пробивались сквозь болотную дымку. Дернулся на щеке уродливый шрам.

— Все веселятся, — заговорил он, обращаясь к самому себе. — Последнее расплескивают, кружение свое теряют, вот-вот, глядишь, растворятся беспамятным эхом, впитаются в землю-матушку, а им лишь бы в венках резвиться.

На миг он замер, вытянул голову, словно слушая, а после кивнул непонятно чему. Захихикал:

— Да, так и есть! Ну ничего, ничего. Мы своего не упустим! Я знаю, у кого спросить и… знаю, как спросить.

С этими словами мужчина шагнул с бережка на ближайшую кочку. Без опаски, будто и не боялся, что уйдет из-под ног трава-обманка, что ухватит за лодыжку беспощадная болотница, утащит на дно коротать вечность в тягучем мраке.

Потопал босыми пятками по подгнившей почве.

И вдруг легко и даже как-то весело плюхнулся прямо на зад. Неужто и его увлекла потеха, что еще недавно творилась тут? Встревоженные мертвяки, оставленные на берегу, с тупым воем заворочались, сунулись было в топи, за хозяином, но тот лишь цыкнул, и те послушно остановились. Замычали бессвязно.

Какое-то время мужчина просто сидел и обводил топи тяжелым взглядом. Он знал, чувствовал, как на него взирают десятки самых разных глаз. Любопытные — русалок, безумные — болотниц, голодные — кикимор, встревоженно-пугливые — прочей мелкой нечисти. И еще один, тяжелый, пристальный, властный.

Взгляд того, кто и был ему нужен.

— Ладно уж, вылазь, побеседуем, — наконец непринужденно крикнул мужчина на кочке. Голос его мигом утонул в безмолвии топей, словно и не было никогда. — Аль страшишься?

Последнее было произнесено явно с вызовом, в расчете, что тот, кому были посланы слова, не стерпит обиды. Так оно и случилось. Не прошло и нескольких мгновений, как шагах в пяти от мужчины дрогнула ряска, вспучилась, вспенилась, подняла со дна вонючий перегной и ил трясинный. Кругом тут же встал тяжелый терпкий трупный смрад, будто все те несчастные, что за много веков попали в стоячие воды, теперь были выдернуты на поверхность. По округе прошел низкий вздох, дрогнули деревца, зашелестел рогоз по берегам, и даже могло показаться, будто испуганно вскрикнули улепетывающие со всех ног русалки да шишиги. А из бурлящей зловонной жижи медленно вырастала бесформенная темная громадина. Даже в желтоватом дневном свете была она омерзительно страшна. Тускло поблескивала бурая влажная кожа с вкраплениями чешуи, со складок жирного тела стекали склизкие потоки грязи. Черные, больше похожие на перепутанные водоросли волосы ниспадали до самого пуза, почти полностью скрывая морду чудища, и было оно скорее к лучшему, потому как два алых огонька, что гневно полыхали там, под зарослями, не сулили ничего доброго. Вот уже вынырнул из пучины гнилой громадный багор в одной руке и старая сеть в другой. Полна «уловом» была она, и копошились в ней, шевелились страшно утопленники, тянули жадно к мутному солнцу синюшные пальцы.