Восхождение Морна. Том 9 (СИ) - Орлов Сергей

— Кривой зарвался, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — Решил за вас, кому жить, а кому подыхать. Его волновала только собственная гордость и амбиции. И я не хочу, чтобы хорошие мужики погибали из-за одного мудака, который не способен смотреть на два шага вперёд.

Ходоки молчали. Кто-то переглядывался, кто-то смотрел уже с угрюмой решимостью, и я видел, что по сути каждый из них признаёт правоту Щербатого — просто вся ситуация была донельзя мутной. Как ни крути, прямо сейчас, на глазах у всей братвы, один авторитет по беспределу завалил другого.

Ну, это если изъясняться понятиями моего прошлого мира.

Щербатый тем временем прошёл мимо меня и заговорил снова:

— Мы хотели урвать кусок пожирнее. — Он обвёл взглядом своих людей. — Знали, на что идём, и понимали риски. Но вот что я вам скажу. Умный человек умеет признать поражение и принять новые правила. Так уж устроена жизнь. Если кому-то из Великих Домов приспичило прибрать к рукам Сечь, то куда разумнее встать под его крыло, чем геройски подыхать за чужие амбиции. Верно говорю, мужики?

Один из людей Кривого медленно поднялся на ноги. Несколько секунд смотрел Щербатому в глаза, потом сплюнул ему под ноги и, не оглядываясь, побрёл к выходу.

Остальные, впрочем, с Щербатым согласились.

— Ну… да, — протянул тот самый, что недавно еле потушил собственного огненного змея, вцепившегося ему в лицо. — Кривой в последнее время совсем на взводе был. Он не раздумывая положил бы нас всех, пацаны, зуб даю! Вы же сами видели, что у Морна пробудился дар. Сами понимаете, что это значит. Так на кой-нам подыхать почём зря?

Следом поднялся второй — тот, на котором поначалу восседал Сизый.

— Да и Морн, говоря по правде, нормальный мужик. Город поднимает, ходокам помогает чем может, в лавке у него цены честные. Разве плохо при нём живётся?

И вот тут вся честная компания принялась наперебой доказывать друг другу, до чего же я хорош. Слушать это было даже приятно, хотя и немного дико — пару минут назад эти же ребята дружно ломились меня убивать.

Щербатый дал им выговориться, потом повёл подбородком, указывая на выход. От дверей бесшумно отделились двое из той же пятёрки и подошли к телу. Один взял своего бывшего атамана под мышки, второй подхватил за ноги, и вдвоём, без единого слова, они понесли его к выходу. По дороге второй наклонился, не выпуская ноши, поддел носком сапога топор и кое-как зацепил его свободными пальцами.

А потом зал ожил.

Люди потянулись на выход — те, кто ещё держался на ногах. Кого-то волокли под руки, кого-то приводили в чувство пинками, чтоб встал и шёл сам. Я поймал взгляд Карины, едва заметно кивнул, и она тут же поняла, развернулась к остальным и принялась раздавать команды: этих — наружу, этих — наверх, окна открыть, пол отмыть. Молодец, девочка, быстро ориентируется.

А я наконец-то позволил крыльям погаснуть.

И зря, потому что вместе с ними из меня будто вынули хребет. Жар схлынул, и на его место разом хлынула слабость — мутная, тяжёлая, от пяток до затылка. Я едва устоял, ухватился за треснутую стойку и выдохнул сквозь зубы. Печать на ладони ещё тлела алым, дёргала болью при каждом ударе сердца, и я отчётливо понимал, что следующие несколько часов будут очень тяжелыми.

Но падать было нельзя.

В дальнем углу, тем временем, разворачивалось совсем другое представление.

Игната облепили девочки. Старшая придерживала его за подбородок и придирчиво разглядывала разбитую губу, охала, цокала языком и поворачивала его лицо то к свету, то обратно, выискивая, где ещё досталось. Совсем молоденькая, та, что недавно ревела, теперь прижимала к его боку мокрую тряпицу и смотрела на бухгалтера такими глазами, будто он в одиночку отбил весь город от прорыва тварей.

Третья приволокла откуда-то кувшин с водой и чистый лоскут, намочила его и сунула старшей под руку. Четвёртая просто пристроилась рядом на корточки, держала Игната за локоть и без умолку щебетала, какой он смелый, как страшно ей было и как хорошо, что всё уже позади. Кто-то уже тянул ему табурет, кто-то совал кружку — словом, вокруг одного помятого финансиста хлопотало разом полдюжины красоток, и каждая норовила сделать что-нибудь полезное.

— Да я… да это ерунда, царапина, — бубнил Игнат, краснея до самых ушей и явно не зная, куда девать руки. — Я ж говорю, нормально всё. Ну подумаешь, приложили пару раз…

— Молчи уже, герой, — отрезала старшая. — Сиди смирно и дай нам тебя обслужить.

И Игнат, что характерно, заткнулся и сел смирно. Я смотрел на это и тихо радовался. Дрянной из него боец, что уж там, но в трудную минуту пацан не спрятался за чужие спины, а закрыл собой тех, кто слабее. За такое и приголубить не грех. Заслужил.

А вот кое-кто с этим раскладом был категорически не согласен.

Сизый сидел на той же бесчувственной туше, что и в начале драки, держал биту на плече и сверлил взглядом всю компанию, хлопочущую вокруг бухгалтера. По нахохленным перьям и оскорблённо вздёрнутому клюву читалось, что тут происходит чудовищная несправедливость.

— Это что вообще такое, — наконец не выдержал он, и голос его звенел от обиды. — Это что за безобразие? Я, между прочим, троих оформил! Лично! Вот этого, и вон того, и того который под задницей! А носятся почему-то с бухгалтером, который всего-то и сделал, что подставил рожу под чужой кулак!

Никто ему, разумеется, не ответил.

— Ну Ласка, ты видала? — он горестно постучал битой по неподвижному телу под собой. — Главного героя в упор не замечают. Вот так всегда. Поди разбери этих людей.

— Сизый, — выдавил я, цепляясь за стойку. — Уймись.

— А чего сразу Сизый-то…

— Все на выход, — сказал я уже громче, и в зале снова притихли. Я обвёл взглядом тех, кто ещё оставался: девочек, Игната, Карину, всю эту разношёрстную компанию. — Карина, забирай людей. Игната к лекарю, остальных — в залы. Дальше я сам.

Карина пристально на меня посмотрела. Заметила, видно, как я держусь за стойку, но спорить не стала. Только коротко кивнула и принялась выпроваживать всех к лестнице. Девочки повели Игната, бережно поддерживая его под локти, и уходил он с таким лицом, словно никак не мог решить, стыдно ему или всё-таки приятно.

Сизый с кряхтением сполз со своей туши, демонстративно громко топая, прошагал ко мне через весь зал и встал рядом, упёршись битой в пол, как посохом.

— Я с тобой, братан, — сообщил он. — Мало ли этот ушлёпок что-то задумал.

— И ты тоже иди, — тихо сказал я. — Пожалуйста.

Голубь покосился на меня одним глазом, потом на Щербатого, который всё это время стоял в стороне и молча ждал. И, что удивительно, не стал спорить. Только буркнул что-то вроде «ну смотри у меня» и двинул следом за остальными.

Дверь за ними затворилась.

И в разгромленном, залитом вином и кровью зале нас осталось двое. Я, едва стоящий на ногах, и человек, который только что меня спас, прирезав ради этого собственного подельника.

— А теперь, Щербатый… объясни, что это вообще было?

Несколькими часами позднее…

К себе Щербатый вернулся уже за полночь.

Дорога через Нижний город вымотала его сильнее, чем он рассчитывал. И дело не в расстоянии, ногами-то он бы и втрое больше отмахал даже не вспотев. Вымотало другое: всю дорогу приходилось держать лицо. Идти так, как полагается идти человеку, который только что своей рукой положил подельника, с которым не первый год делил город. Идти тяжело, угрюмо, упирая взгляд в землю.

И встречные понимали это правильно — расступались молча, отводили глаза, никто не лез с разговорами. Слух уже полз по городу, так что к утру уже вся Сечь будет знать: Щербатый прирезал Кривого прямо в «Источниках», у мальчишки Морна на глазах.

Вот и хорошо. Пусть знают.

Базировался Щербатый у самой реки, в старых купеческих складах. Когда-то здесь хранили зерно и мануфактуру, что шла караванами из Империи, но те времена давно прошли, торговые ряды переехали ближе к центру, а просторные каменные склады с толстыми стенами и крепкими дверями достались ему почти задаром. Лучшего места было не сыскать: на отшибе, чужие сюда не суются, а если что — стены такие, что и тараном не возьмёшь.