Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Недобрый. Это слово отлично подходило – и давно забытому суровому божеству, и машине, которая унаследовала его имя. Волот утратил половину деталей и частей брони, однако и оставшихся хватало понять, кем и чем он когда‑то был.

– Здоровый… – Я поднял руку и осторожно коснулся металлической груди. – Видимо, ваши предки были покрупнее моих.

Даже ободранный остов Руевита смотрелся куда массивнее и тяжелее Святогора. Будь у него на месте наплечники и верхняя часть кирасы, он оказался бы больше раза в полтора, но и сейчас выглядел внушительно, грозно… и практично.

Никакой позолоты или резьбы – они или исчезли вместе с пластинами из кресбулата, или изначально отсутствовали. Единственным украшением Руевита был покрытый ржавчиной орнамент на поясе, но и там древний мастер, создавший машину войны, остался верен себе, и вместо угловатой, однако не лишенной сурового изящества рунной вязи, изобразил череп.

Будто хотел сказать: волот умеет нести смерть – и ничего кроме. И чем дольше я рассматривал склонившийся над нами железный скелет в доспехах, тем больше убеждался, что пробуждать ото сна эту   машину мне не хотелось совершенно. Чтобы с ней ненароком не проснулось и то, что когда‑то видели пустые глазницы шлема Руевита.

И видели не так давно, чтобы успеть забыть. Брони на металлических ребрах осталось так мало, что я даже в полумраке сарая смог разглядеть под пластинами чуть ли не все внутреннее устройство древней машины. Подставки для ног располагались где‑то в метре над полом, чтобы колено человека внутри оказалось как раз на уровне сустава гигантской конечности. Голова и плечи… ну, допустим, оператора волота выходили бы под шлем и без труда помещались там целиком.

С руками явно было сложнее – даже без кистей и пальцев они у Руевита казались чуть ли не вдвое длиннее человеческих, и я мог только догадываться, как именно их движения синхронизировались. Наверняка древние умельцы каким‑то образом завязали все на магию жив‑камня, ведь даже без защитных пластин несущая конструкция волота весила столько, что я едва смог бы ее сдвинуть, а в полной броне не ступил бы и шага.

– Вот сюда, получается руку суешь. И с другой стороны то же самое.

Горчаков поковырялся где‑то чуть выше локтя Руевита и извлек на свет оплетенную трубками и проводами перчатку из кожи. Огромную – наверное, где‑то мне по плечо. Я осторожно взял ее и пробежался пальцами по тугим жгутам, идущим сначала к электронному блоку где‑то в районе ключицы, а оттуда, похоже, вниз – к центральному блоку.

Что‑то подобное я видел и во внутренностях Святогора. С той только разницей, что его явно делали раньше. Может, на сотню с небольшим лет, а может, и на все триста – в те времена, когда местные умельцы еще не растеряли драгоценное наследие Древних. В моем волоте многослойные чары соседствовали со сложнейшими схемами, и запчасти, которые снимали с автоматонов и ставили уже позже, заменяя поврежденные блоки, нисколько не меняли сути машины. Даже пережив сотни битв и ремонтов, Святогор оставался самым настоящим произведением искусства.

Здесь же все было куда проще. Надежно, но топорно и грубо. Чуть ли не вдвое меньше подвижных сочленений, минимум проводов и прочей сложной начинки. Там, где создателям Руевита не хватало фантазии, они с лихвой компенсировали ее упрямством и толщиной металла. И если Святогор был клинком работы настоящего кудесника молота и наковальни, то его младший брат получился скорее похожим на булаву, изготовленную на коленке из кое‑как обструганной дубины и пары дюжин гвоздей. Тоже опасную и смертоносную, однако пригодную разве что лупить с размаха, но уж точно не фехтовать.

Впрочем, общий принцип работы систем у обоих волотов наверняка был почти одинаковый.

– Значит, подшлемник, две вот этих штуки – и все. – Я осторожно повертел в руках болтавшуюся на проводах перчатку. – И как управлять такой машиной?

– А ты думал, там внутри руль с рычагами? – усмехнулся Горчаков. – Как бы не так, Игорь. Поумнее нас люди делали. Чары такие, что даже профессор твой не разберется.

Я не стал спорить. При всех своих научных познаниях, Воскресенский едва ли хоть что‑то смыслил в технологиях Древних. А те, кто столетия назад создавал волотов, были одновременно и инженерами, и кузнецами, и магами, и еще Матерь знает кем. Поэтому и справлялись с работой, на которую современные мастера могли разве что равняться.

– Там же не в проводах все дело, – продолжил Горчаков. – А в жив‑камне и в самом железе. Говорят, у каждого волота свой характер. И если не примет человека – то и служить не станет, хоть ты его на части разбери.

– Да уж, – усмехнулся я. – Норовистые машины.

– Норовистые, верно говоришь. Дорогие, сложные – поэтому их и не осталось, считай. В Орешке на казенном довольствии одна была… Может, и сейчас еще ржавеет там где‑нибудь. Без дела стоит, а лет семь назад работала, помню. – Горчаков на мгновение смолк, вспоминая что‑то. – А потом офицер, который на ней ходил, в отставку вышел. И все. Других волот так и не принял.

– А это как, Ольгерд Святославович? – на всякий случай уточнил я. – Не принял… Вообще не работает?

– Ну… Включиться, наверное, включится. – Горчаков пожал плечами. – Только слушаться нормально не станет. Может, руки откажут. Или ноги. Или наоборот – сам абы куда пойдет. Жив‑камень‑то большой у него в груди стоит, могучий – считай, как сердце настоящее. Еще попробуй пойми, кто кого подчинит.

Я тут же вспомнил, каких усилий мне поначалу стоила возня с фамильным алтарем в подземелье Гром‑камня. Там чары наверняка были еще сложнее и круче, чем в Святогоре, но они хотя бы обходились без модулей таежных автоматонов и полутонны металла.

– Зато если почувствуешь машину – это уже не работа, а песня. Говорят, прямо как вторую кожу надел – ни веса не чувствуешь, ничего. И видно все вокруг. – Горчаков мечтательно улыбнулся. – Куда там обычным доспехам. Одно слово – магия!

Звучало все и правда любопытно… правда, пока только в теории. Если старик ничего не приукрашивал, управление волотом не подразумевало наличия каких‑то особых талантов или знания, и даже опыт в этом деле значил куда меньше самого обычного везения. Все решал всемогущий случай. И, конечно же, воля жив‑камня и магии внутри боевой машины.

Примет – или не примет.

– Ольгерд Святославович, а вы… – осторожно проговорил я, снова касаясь холодного металла. – Вы сами – пробовали?

– Да если бы. – Горчаков с явно тоской вздохнул. – Руевита отец‑то в последний раз включал еще до того, как я родился. А потом не уже не до того было – совсем плохо дела пошли. Сначала неурожай четыре года подряд, потом мать заболела. Пытались лечить, в Москву возили… Не помогло. Померла. Восемь лет мне тогда было.

Дальше старик ничего объяснять не стал, но я и без этого понял, куда подевался жив‑камень из железной груди волота. Видимо, такая участь ждала все древние машины. Преданные, могучие и смертоносные, но слишком дорогие и сложные, чтобы выжить в эпоху пороха и бензина.

Как и Святогор, Руевит лишился сердца. За жив‑камнем последовали и кресбулатовые пластины, и все, что стоило хотя бы рубль. Остались только бесполезные уже провода и зачарованные железки, которые не отважился купить даже самый наглый старьевщик. И когда‑то грозный гигант отправился доживать свои дни и тихо ржаветь в сарае – таком же ветхом и никому не нужном.

– Ладно, Игорь. Было и было. – Горчаков тряхнул косматой головой, отгоняя невеселые воспоминания. И вдруг прищурился. – А ты с какой целью‑то интересуешься?

– Святогора починить хочу. – Я не стал юлить. – Который у меня в оружейне стоит. Времена сейчас непростые, сами знаете, так что боевая машина лишней не будет.

– Вот уж точно не будет. Особенно если к тебе за реку гости пожалуют, – мрачно ухмыльнулся Горчаков. – Только дело это непростое. Хотя… А вдруг и правда – получится⁈

Не успел я сообразить, что происходит, как он метнулся куда‑то влево, споткнулся об брезентовое покрывало, снова поднимая в воздух облако пыли, и принялся ковыряться в углу за железным боком Руевита. Широкая спина закрывала весь обзор, и, судя по доносившемуся из‑за нее лязгу и грохоту, старик перекладывал там что‑то весьма увестое.