Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса

– Лина! Доктора! Ради Бога

А потом пришла тьма.

1.2

Очнулась я от движения. Меня несли на носилках по неровному двору. Пахло конским навозом, дымом и лондонской грязью. Небо над головой было свинцово-серым и низким. Каждый толчок отдавался ударами молота в висках. Я попыталась пошевелить рукой, но пальцы лишь дернулись.

Тело было непослушным, будто чужим.

– Держитесь, мисс, почти на месте, – проговорил чей-то грубый мужской голос.

“Куда мы приехали?” – хотела спросить я, но из горла вырвался только хрип.

Мелькнули высокие кирпичные стены, увитые умирающим плющом, и зловещая статуя женщины с мечом у распахнутых дверей. Меня торопливо подняли по ступенькам, пронесли по длинным, пропахшим карболкой коридорам, мимо тускло горящих газовых рожков. Шепот медсестер в белых чепцах, скрип колес каталки из соседнего помещения, чей-то стон – все сливалось в один гнетущий гул.

Потом по глазам ударил яркий свет операционной, холодный и безжалостный. Меня переложили на жесткий стол. Кто-то начал расстегивать мой корсет, и с каждым освобожденным крючком в легкие врывалась спасительная, но от этого не менее болезненная струя воздуха.

– Пульс неровный, дыхание поверхностное, – констатировал чей-то профессиональный бесстрастный голос. – Похоже на эпилептиформный припадок, но анамнеза нет. Ввести успокоительное.

Я почувствовала укол в руку. Мир начал снова уплывать, края зрения заволакивала мягкая теплая пелена.

Но я боролась. Какая-то часть моего сознания, та самая, что слышала крик совы утром, цеплялась за реальность, понимая, что если уснешь сейчас – можно не проснуться.

И тогда я увидела его.

Казалось, тени в углу комнаты сгустились, оторвались от стены и приняли человеческую форму. Мужчина был высокий, в длинном черном сюртуке, который сидел на нем так безупречно, словно был второй кожей.

Лица я сначала не разглядела – его скрывали и тень, и мое полубессознательное состояние. Но я увидела руки – длинные пальцы в черных кожаных перчатках, которые двигались быстро и ловко.

– Все в сторону! – прозвучал его голос – бархатный и спокойный, с легкой, едва уловимой хрипотцой, будто от долгого молчания. В нем не было ни капли суеты или паники, только холодный абсолютный авторитет.

Незнакомец подошел ко мне вплотную, наконец я увидела его лицо и  забыла, как дышать.

Красота его была не той, что воспевают в сонетах – не мягкой, не ангельской. Она была резкой и опасной, как лезвие бритвы. Темные, почти черные волосы, отброшенные со лба, высокие скулы, бледная кожа, на которой выделялись лишь тонкие брови и глаза – серо-зеленые, как море перед штормом. Они смотрели на меня без тени сочувствия, с холодным аналитическим интересом, будто я была не девушкой на операционном столе, а сложным  досадным пазлом, который надо было собрать как можно скорее.

– Интересно, – произнес незнакомец так тихо, что, кажется, услышала только я. – Не на того нацелились. Но попали достаточно метко.

Он снял перчатку с одной руки. Длинные пальцы, бледные, с тонкими шрамами, похожими на старые царапины, коснулись моего горла.

Прикосновение было ледяным. Я вздрогнула, пытаясь отодвинуться, но тело не слушалось.

– Не бойтесь, мисс, – сказал он, и в его голосе прозвучала не утешение, а констатация факта. – Надо просто потерпеть.

Незнакомец взял со столика хирургический скальпель. Лезвие блеснуло под газовым светом, и меня охватил первобытный всепоглощающий ужас.

Я попыталась закричать, но смогла лишь беззвучно открыть рот.

И он провел лезвием по моему горлу.

Но не было ни боли, ни хлещущей крови. Было ощущение, будто незнакомец рассекал не плоть, а плотный невидимый слой воздуха прямо над кожей. Его пальцы, холодные и точные, вошли в разрез и начали что-то вытягивать.

То, что он извлек, невозможно было описать словами. Это был сгусток полупрозрачного мерцающего тумана, извивающийся, как червь. Он пульсировал зеленоватым фосфоресцирующим сиянием, от которого слезились глаза. Внутри этой туманной формы угадывались какие-то темные острые очертания – будто крошечные кривые шипы.

В ту же секунду операционная сошла с ума.

Газовые рожки погасли, а через мгновение вспыхнули с неестественной ослепительной яркостью, зашипели и стали выстреливать снопами искр. Стеклянные шкафы с инструментами задребезжали, будто в них въехало что-то тяжелое. Металлические инструменты на столиках начали подпрыгивать и звенеть. Где-то с грохотом упала и разбилась большая стеклянная колба. Завыла сирена вдалеке.

Лицо незнакомца исказила гримаса крайнего раздражения. Он сжал пальцы вокруг извивающегося червя, и тот на мгновение вспыхнул ярче, а потом рассыпался в пыль, которая тут же растворилась в воздухе.

– Черт побери, – спокойно, почти буднично выругался он, глядя на беснующуюся вокруг технику и на меня. Его взгляд снова стал аналитическим, оценивающим. – Артефактный резонанс. Сильный. Похоже, проклятие было не просто словесным выпадом. Его подкрепили. И сработало оно как мина замедленного действия… направленная, впрочем, совсем на другого…

Он вздохнул, положил скальпель обратно и снова натянул перчатку.

Мир вокруг начинал терять четкость. Успокоительное, наконец, добралось до моего сознания, погружая меня в туман, но последние слова доктора прозвучали с ужасающей ясностью:

– Похоже, ты отсюда уже не выйдешь.

Тьма нахлынула, но теперь это она была как падение в бездну. Единственное, что могло меня удержать – острый взгляд серо-зеленых глаз, который мне так хотелось увидеть снова.

Глава 2

Я проснулась от скрипа – металлического, похожего на движение по ржавым рельсам. Это оказались колесики капельницы, которую медсестра аккуратно подкатила к моей койке.

В голове проплыли обрывки воспоминаний: вот мелькнул зал суда, появилось багровое лицо прокурора, прогремел его крик, а потом пришел леденящий холод чужой руки на горле и тот самый светящийся червь.

Страх, острый и животный, сжал желудок. Но рядом с ним шевелилось что-то еще – острое ледяное любопытство. То самое, что заставляло меня в детстве разбирать отцовские карманные часы, несмотря на запреты.

– ...абсолютно уникальный случай, сэр Рэвенкрофт.

Голос был смутно знаком. Бархатистый, с легким, почти неуловимым акцентом, который выдавал в нем выходца с континента или человека, долго там жившего. В нем не было ни капли подобострастия, которое обычно слышится в голосах тех, кто говорит с моим отцом, только ровная вежливая уверенность.

– Уникальный, говорите? – голос отца звучал, как туго натянутая струна, готовая лопнуть. – Она чуть не умерла у меня на глазах, доктор Дормер. Я видел, как ее буквально выкручивало изнутри. Это вы называете уникальностью?

Доктор Дормер. Имя село в сознании, колючее и цепкое, как репейник.

– Я называю так проявление редчайшего дара, – продолжил доктор Дормер. – То, что случилось с вашей дочерью – не эпилепсия и не истерия, как поспешили заключить мои коллеги. Это был телепатический резонанс с артефактом проклятия.

– Артефактом? – в голосе отца прозвучало ледяное неверие. Он, атеист и рационалист до мозга костей, терпеть не мог разговоров о тонких материях. Для него магия, не одобренная Королевским Алхимическим Обществом и не применяемая на благо промышленности, была уделом шарлатанов и сумасшедших.

– Да. Сильное, направленное проклятие, произнесенное с искренней, бешеной ненавистью,  это не просто слова, сэр Рэвенкрофт. Это выброс энергии. Неструктурированной, хаотичной, но наделенной смутным намерением. Особенно если проклинающий бессознательно обладает хоть каплей врожденной чувствительности, как ваш господин Эштон.

– Эштон? Этот выскочка? – отец фыркнул, но в его тоне появилась тревожная нота. Он уважал только силу, и если сила эта оказывалась иррациональной – это было в тысячу раз хуже.