Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса

– Именно. Его проклятие, адресованное вам, было заряжено как раз такой энергией. Но вы – личность слишком цельная. Ваша психика, ваша воля – они как бронированный сейф. Проклятие не нашло щели в вас, но обнаружило его в самом близком к вам существе, чья душевная организация в тот момент была, простите, более проницаемой. Ваша дочь волновалась за вас, ее защитные барьеры были ослаблены. Проклятие переориентировалось. Оно не убило ее сразу и инкубировалось.

Я чуть не дернулась на кровати от этого слова. Вспомнился мерзкий светящийся червь и меня окатило холодом.

– Оно сформировало внутри нее квазиразумный конгломерат, – продолжал доктор Дормер, и в его голосе послышался оттенок профессионального, почти клинического интереса, от которого стало еще страшнее. – Сгусток магии, программирующий тело на самоуничтожение через болезнь. Опухоль, например, или отказ органов. Одним словом, то, что деревенщины называют порчей. Мисс Рэвенкрофт, по счастливой случайности, сама обладает уникальным свойством. Ее собственная энергетическая матрица притягивает такие сгустки. И, что важнее, может их изолировать и извлечь.

Наступила пауза. За окном каркнула ворона, словно подтверждала сказанное.

– Вы хотите сказать, – медленно, отчеканивая каждое слово, проговорил отец, – что моя дочь... Господи, помилуй, губка для проклятий?

– Скорее хирург для болезней, рожденных ненавистью. Их экстрактор. Таких, как она, в мире  единицы. Я за пятнадцать лет практики встречал двоих. Один сошел с ума. Второй не выдержал контакта. Ваша дочь уникум. Она пережила экстракцию с невероятной легкостью. Словно стрижку ногтей.

– Экстракцию? – переспросил отец. – То, что вы сделали с ней в операционной?

– Да. Побочный эффект вызвал артефактный резонанс, который едва не разрушил половину блока. Когда живое проклятие такого калибра уничтожается, высвобождается энергия. И мисс Рэвенкрофт сейчас является... ну, скажем так, незакрытым контуром.

– Что?

– Ее собственное поле дестабилизировано, – продолжал доктор Дормер. –  Любой сильный внешний магический импульс на улице – случайный выброс с фабрики амулетов, ритуал какого-нибудь салонного медиума, даже просто мощная ссора на эмоциях – может запустить цепную реакцию. Конфликт сил может разорвать ее изнутри, как паровой котел без клапана.

Я невольно приоткрыла глаза, но тут же прикрыла их, увидев лишь полоску тусклого света из-под век и смутные силуэты у окна.

– И вы предлагаете держать ее здесь, в этой лечебнице для лунатиков и одержимых? Как подопытного кролика? – голос отца зазвенел сталью.

– Я предлагаю спасти ей жизнь и дать ей шанс научиться контролировать этот дар, – ответил Дормер без тени обиды. – Мне нужна ассистентка. Тот, кто может видеть то, что не вижу я. Чувствовать проклятие до его материализации. Ее навык ключ к спасению многих жизней. А мой опыт – ключ к ее выживанию. Пока я не найду способ стабилизировать ее состояние, покидать стены особого отделения госпиталя Святой Варвары для мисс Лины смертельно опасно. Здесь, по крайней мере, стены пропитаны подавляющими рунами, и есть я.

– Вы? – отец снова фыркнул. – Послушайте, да кто вы, собственно, такой, чтобы распоряжаться судьбой моей дочери? Я не видел вашего имени в реестре практикующих врачей Лондона!

– Мое имя есть в других реестрах, сэр Рэвенкрофт, – с достоинством ответил доктор. – Тех, что ведет не министерство здравоохранения, а Комитет по сверхъестественным явлениям при Тайном совете Ее величества. Я здесь по контракту. И сейчас у меня нет времени для дипломатии. У меня в палате на третьем этаже умирает ребенок, на которого навели сглаз в попытке вымогательства у его родителей. Болезнь прогрессирует с чудовищной скоростью. Мне нужна помощь мисс Рэвенкрофт, один я не справляюсь.

В его голосе впервые появилось что-то кроме холодной уверенности – настоящее нетерпение. Оно прозвучало убедительнее любых клятв.

Отец молчал. Я слышала его тяжелое сдавленное дыхание. Он проигрывал –  не в зале суда, где можно апеллировать к логике и закону, а на поле, правила которого были ему враждебны и непонятны.

– Она только что очнулась, – наконец выдавил он, и это прозвучало не как возражение, а как слабая попытка выиграть время.

– Тем лучше. Первый контакт после инцидента – самый информативный. Мисс Рэвенкрофт, – доктор Дормер внезапно обратился ко мне, и я поняла, что притворство было бессмысленно. Он знал, что я не сплю. – Я знаю, вы в сознании. И вы все слышали. У меня к вам один вопрос: встать сможете?

2.2

Я открыла глаза.

Свет из высокого зарешеченного окна был серым, лондонским. Отец стоял у подоконника, его обычно безупречный вид исчез без следа: галстук ослаблен, волосы всклокочены, на лице – тени усталости и беспомощной ярости.

Доктор Дормер стоял рядом – высокий, прямой, в черном сюртуке, который даже в больничной палате выглядел безупречно. Он был молодым – лет тридцати пяти, не больше, – но в серо-зеленых глазах стояла такая глубина усталости и знания, что казалось, будто смотришь в воду глубокого, очень старого колодца. Те самые шрамы на пальцах, которые я помнила смутно, теперь были отчетливо видны – тонкие, белые, похожие на старые ожоги или порезы.

– Лина, дорогая... – начал отец, шагнув ко мне.

– Я... я слышала, – прохрипела я. Горло болело, как после ангины. Я коснулась его пальцами – на коже не было ни разреза, ни шрама, была только странная, едва уловимая легкость, будто удалили незаметную опухоль, которую я носила с собой всегда. – Этот ребенок. Он правда умирает?

Доктор Дормер коротко кивнул.

– Мальчик семи лет. Кашель с кровью, температура, врачи ставят скоротечную чахотку. Но рентгеновский снимок показывает не поражение легких, а темное пульсирующее пятно вокруг сердца. Его няня, уволенная за воровство, прокляла его в день увольнения. «Чтоб твое сердце кровью исходило». Проклятие усугубляется с каждым часом.

Я закрыла глаза. Внутри все сжималось от страха. Я только что сама была на грани гибели! А теперь мне предлагали встать и взяться за работу, которую я никогда не делала.

Но вместе со страхом поднималось и другое – любопытство и холодный интерес.

Что я увижу? Что я почувствую?

И вместе с любопытством пришло и другое чувство, которое я прятала в глубине души. За всю свою жизнь я не сделала ничего по-настоящему важного. Я была дочерью Аларика Рэвенкрофта – пусть умной, образованной, но не более того. А теперь мне предлагали свое дело, нужное и важное.

Не следить за кем-то, а делать самой.

– Да, я попробую, – выдохнула я.

– Лина, нет! – отец снова шагнул вперед. – Это безумие! Ты еле жива!

– Но он прав, папа, – прошептала я. – Я все слышала. Куда мне деваться? Домой, чтобы взорваться от первой же ссоры кухарки с горничной?

Я попыталась сесть. Мир поплыл, но я уперлась руками в матрас.

– Доктор, мне нужно платье. Я не пойду по больнице в сорочке.

Уголок рта доктора Дормера дрогнул на миллиметр. Было непонятно, усмешка это или нервный тик.

– Разумеется. Медсестра принесет халат и поможет вам добраться. У нас не так уж много времени.

Потом меня, одетую в грубый больничный халат поверх ночной сорочки, повели в специальный блок. Крепкая, молчаливая медсестра с лицом, будто вырезанным из камня, поддерживала меня под руку. Отец шел рядом и выглядел так, словно впервые в жизни не знал, что сказать. Доктор Дормер двигался впереди длинными стремительными шагами, не оборачиваясь в нашу сторону.

Коридоры здесь были другими – уже и темнее, стены окрашены в зеленый, якобы успокаивающий цвет, который на деле выглядел мрачным. Воздух пах не только карболкой, но и озоном, сушеными травами и медью. Как будто кто-то вывалил на пол старые монеты.

Мы вошли в небольшую палату. Воздух здесь был густым, спертым, пахнущим болезнью и страхом. На кровати лежал мальчик, такой бледный, что казался восковым. Его родители – женщина в скромном, но хорошем платье и мужчина в костюме конторского клерка – сидели рядом, держась за руки. Их глаза были полны отчаяния.