Здесь все говорило об одном: власть умеет быть холодной, даже когда вокруг нее горит свет.
Снег, подтаявший за день и схваченный ночным морозом, хрустел под сапогами. По широкой лестнице туда-сюда скользили слуги, придворные женщины, офицеры, посыльные. Никто не говорил громко, но напряжение ощущалось почти физически — по ускоренным движениям, по тому, как люди избегали смотреть друг на друга дольше необходимого, по тому, как одна молоденькая горничная, вынося пустой таз, едва не расплакалась прямо на ходу.
Арина сделала несколько шагов к дверям, когда путь ей преградил мужчина в длинной светлой мантии с серебряной вышивкой по подолу. Высокий, сухощавый, с тяжелым ртом и умными, злыми глазами. Старший придворный лекарь, поняла она сразу. Такие люди носят свое превосходство как второй воротник — не снимая даже ночью.
Он окинул ее взглядом с головы до ног, будто успел увидеть и оценить слишком многое: простой крой плаща, отсутствие придворных знаков, практичную обувь, сумку, которую она держала сама, а не нес за ней слуга.
— Кто вас вызвал? — спросил он, и в тоне прозвучало не удивление, а оскорбленное недоверие.
— Императорский посланник.
— Здесь уже работают люди, которые знают свое дело.
— Тогда зачем за мной посылали?
Тень раздражения скользнула по его лицу.
— Это было поспешное решение, принятое в состоянии тревоги.
Арина почувствовала, как внутри у нее что-то холодно выпрямилось.
— Тревога, надо думать, у роженицы, — сказала она. — И у ребенка. Я приехала не обсуждать ваше достоинство.
Рядом кто-то нервно выдохнул. Старший лекарь побледнел так, словно его ударили.
— Следите за языком, — процедил он. — Вы находитесь во дворце.
— А вы, судя по всему, возле женщины, которой не помогли.
Она сказала это тихо, без повышения голоса. Оттого фраза прозвучала еще жестче.
Он уже открыл рот, чтобы ответить, но лестница внезапно притихла.
Это произошло мгновенно и так выразительно, что Арина невольно обернулась.
Император спускался сверху.
Она видела его однажды — издалека, на осенней церемонии, когда он принимал послов. Тогда он казался почти неподвижной фигурой среди золота и знамен, слишком далекой, чтобы восприниматься живым человеком. Сейчас расстояния не было.
Рейнар шел быстро, но без суеты. В темном камзоле без парадных украшений, с расстегнутым у горла воротом, словно ночью ему было не до церемоний. Черные волосы были убраны назад, открывая высокий лоб и жесткую линию скул. Свет бил в лицо сверху и делал его еще резче, будто его черты были вырезаны не плотью, а тенью и сталью. Он казался собранным до болезненности. Ни одного лишнего движения. Ни одного беспорядочного взгляда. Но под этой внешней ледяной собранностью Арина увидела то, что разом объяснило все вокруг: он держался уже не на спокойствии, а на одном только усилии воли.
Натянутая струна.
Если ее задеть не там — лопнет.
Рейнар остановился у последних ступеней, и все вокруг словно стали меньше.
— Почему она еще не у королевы? — спросил он.
Голос был низким, ровным. Именно ровность делала его опасным.
Старший лекарь склонил голову.
— Ваше величество, я полагал, что в столь деликатном положении привлечение посторонней акушерки может...
— Я не спрашивал, что вы полагали.
Лекарь умолк так резко, будто захлопнули дверь.
Император перевел взгляд на Арину.
— Вы Арина Вельская?
— Да, ваше величество.
— Сумеете помочь?
Вопрос был прямым, без обычной придворной шелухи. Не “как вы считаете”, не “есть ли надежда”, не “что вы думаете”. Сумеете ли.
Арина встретила его взгляд. Темные глаза, в которых не было мольбы — только яростное, сдержанное ожидание.
— Сначала я должна увидеть ее, — ответила она. — Но если мне будут мешать, спорить со мной или скрывать важное, я потеряю время. А его, похоже, уже нет.
На миг между ними повисло молчание.
Рейнар не отвел глаз. Потом сказал:
— С этой минуты вы подчиняетесь только мне. Все, что понадобится, вам дадут. Любой, кто встанет у вас на пути, ответит передо мной лично.
Этого было достаточно.
Он развернулся и пошел вверх. Арина последовала за ним, ощущая на себе взгляды всех, кто остался внизу. Не любопытные. Тяжелые, встревоженные, недобрые. В них уже было понимание, что она пересекла невидимую границу. Вошла туда, где одна ошибка может стоить не только чужой жизни, но и ее собственной.
Коридоры дворца были широкими, высокими, слишком тихими. Свет ламп отражался в темном камне пола, в позолоте рам, в отполированных доспехах на постаментах. Откуда-то тянуло жаром, маслом и едва уловимым запахом крови. По мере того как они приближались к королевскому крылу, звуки становились слышнее: быстрые шаги, приглушенные женские голоса, звон стекла, плеск воды, а потом — стон.
Арина знала этот звук слишком хорошо, чтобы спутать его с чем-то другим.
Так стонут, когда силы уже на исходе, а конец еще не близок.
У дверей королевских покоев стояли двое гвардейцев и старая женщина в строгом сером платье, с тяжело опущенными веками и руками, сжатыми так крепко, что побелели пальцы. Наверное, кормилица или старшая смотрительница внутреннего круга. Увидев Арину, она вскинула взгляд с такой отчаянной надеждой, что та поняла: внутри все еще хуже, чем представлялось.
Двери распахнулись.
Жар ударил в лицо сразу. После холодных коридоров он показался почти нестерпимым.
Комната тонула в свете. Горели лампы, огонь в жаровнях, свечи. Шторы были наглухо задернуты. Воздух был тяжелым от масел, горячей воды, крови, смятой ткани и того особого приторно-металлического запаха, который появляется там, где женское тело слишком долго борется на пределе.
Людей было слишком много.
Белые мантии лекарей, серые платья помощниц, темные фигуры стражи у дальней двери, золото резных ширм, серебро подносов, красное дерево столиков — все сливалось в напряженную, ослепительно богатую и страшную картину.
На широкой постели среди смятых простыней лежала королева.
Арина видела ее на расстоянии только раз — на празднике середины лета. Тогда королева казалась сотканной из спокойствия и света: мягкая улыбка, ясные глаза, слишком утонченная красота, чтобы не вызывать в толпе восхищения. Сейчас на подушках лежала другая женщина. Волосы прилипли к вискам влажными прядями. Губы были почти белыми. Под глазами пролегли тени. Грудь вздымалась тяжело, неровно. Одна рука судорожно комкала простыню, другая бессильно лежала поверх одеяла, и даже с расстояния нескольких шагов было видно, что пальцы у нее дрожат не от холода, а от истощения.
