В тихом омуте нэпа - Иконников-Галицкий Анджей Анджеевич

В опустевшем и опустившемся городе вовсю хозяйничали болезни, прежде всего тиф. О смертности от тифа можно судить только по данным больниц – умерших у себя дома или на улицах хоронили, не устанавливая диагноза. Так вот, в больницах Петрограда за весь 1919 год от тифа (сыпного, брюшного и возвратного) умерло 3637 человек, из которых почти 60% – мужского пола и чуть больше 40% – женского. А в 1920 году, только в январе–марте, санитары снесли в больничные морги тела 2134 питерцев, умерших от тифа. В марте смертность от этой болезни (1007 случаев) превысила смертность от голода и истощения (около 700). Причем активнее всего орудовала болезнь в рабочих и мещанско-чиновничьих районах города: Нарвско-Петергофском (почти половина смертей), Смольнинском и в Александро-Невской части 1-го городского района.

Душу за керосин

Аккурат в этом самом тифозном марте, а именно 15 числа, окончательно и безнадежно перестали светить в Петрограде уличные фонари. Официальная причина – отсутствие топлива. Впрочем, в течение предшествующих двух лет улицы с каждым вечером погружались во тьму все глубже, ибо самих фонарей становилось все меньше. До революции в городском хозяйстве числилось около 9 тысяч газовых, 3,5 тысячи электрических и 2 тысячи керосиновых уличных фонарей, расположенных как на отдельных столбах, так и на фасадах домов. Бить их начали еще в феврале Семнадцатого. С конца того же года перестали чинить. Сколько осветительных приборов сохранило «работоспособность» к весне 1920-го – неизвестно. Когда спустя два года Отдел коммунального хозяйства (Откомхоз) Петросовета принялся пересчитывать уцелевшие, то насчитал их 2538 штук. То есть ¹/₆ часть от дореволюционного количества.

Темно было и в окнах. Электричество давали изредка, да и проведено оно было далеко не во все дома. Керосин сделался драгоценностью еще в 1917-м. С весны 1918-го его стали выдавать по карточкам… а чаще – не выдавать за неимением. Постепенно погасли керосиновые лампы в закопченном сумраке еще обитаемых питерских квартир. Светлый язычок под стеклянным колпаком загорался, лишь если удавалось по случаю добыть скляночку-другую топлива, выменять на что-нибудь. Впрочем, с хлебом, сахаром, одеждой, обувью творилось то же самое. Зоргенфрей в уже цитированном стихотворении изображает сцену-символ:

Кому повезло доказать свою нужность пролетарской коммуне, того «прикрепляли» к какой-нибудь кухне или выдавали паек. Каша-затируха, мерзлая картошка, гнилая капуста, фунт червивой конины. Это если очень повезет. Совсем сказочное везение – получить вещевое довольствие: валенки, ватник, отрез сукна. Сапоги – верх роскоши. За два-три года революции жители города невероятно обносились. Протертый на локтях до дыр пиджак, пальто с обсыпавшимся воротником и без пуговиц, башмаки, к которым подметки примотаны веревками, – обычная одежда петроградского жителя. Ботинки, бывало, носили по очереди втроем-вчетвером. Некая иностранка, посетившая Совдепию в 1919–1920 годы, записала свои впечатления о концерте Шаляпина в Мариинском театре. Искусство искусством, но этот нетопленый зал, публика в изношенных пальто и драных шинелях… И на сцене великий артист, первый бас Европы, во фраке и рваных башмаках, из которых выглядывали босые пальцы.

Работы и заработка в городе не было, ибо производство рухнуло. До революции в городе действовало 239 металлургических и металлообрабатывающих предприятий и работало на них 233 тысячи рабочих. В 1921 году – 68 предприятий и 26 тысяч рабочих. Почувствуйте разницу.

Помыться, жениться и умереть

Маленький парадокс революции: с пищей, одеждой, теплом и светом дело было табак (кстати, с табаком тоже), а вот с общественными туалетами (по тогдашней официальной терминологии – клозетами или ретирадниками) – заметно лучше. За недостаточное развитие сети этих необходимых заведений городские власти дореволюционного Петербурга – Петрограда постоянно подвергались бичеванию. Ко времени свержения самодержавия в столице насчитывалось 38 отапливаемых общественных клозетов-павильонов (так что участникам февральских революционных событий было где справлять нужду в перерывах между митингами) и 28 неотапливаемых закуточков, именуемых общественными писсуарами. Комиссия Откомхоза, занимавшаяся в 1922 году восстановлением городского хозяйства, констатировала, что эти учреждения неплохо сохранились: павильонов – 38, как было, а вот писсуаров – на один больше (когда и откуда взялся – непонятно). Правда, функционировали не все – соответственно 33 и 26.

В дореволюционном Петербурге не существовало единой системы канализации; проект последней был принят городской думой 7 мая 1914 года и высочайше утвержден в 1915 году. Смета – 91 миллион рублей, коллекторы, насосные станции, напорная сеть, очистные сооружения… Завершение всех работ запланировали на 1931 год. Естественно, до революции успели сделать немногое. Нет худа без добра: в годы разрухи по этой части нечему было выходить из строя. Трехкратное снижение численности населения снизило остроту ассенизационных проблем. Читателю небезынтересно будет узнать, что во время революций, Февральской и Октябрьской, Северная Пальмира, по данным санитарных служб, извергала в среднем 50–60 тысяч пудов экскрементов в день. На 1920 год точных данных нет; приблизительно – 10–15 тысяч пудов. Все-таки легче. Но с вывозом даже такого количества «этого самого» существовали проблемы. По итогам ревизии 1922 года, в ассенизационном обозе Петрограда числилось всего лишь 35 лошадей. Получается, что каждая лошадка ежедневно должна была вывозить в Гавань, где между Малым и Средним проспектами еще до революции соорудили специальный приемник-резервуар для дерьма, по 450 пудов (7,5 тонны) этого продукта.

Высокая смертность, эпидемии тифа и испанки поставили перед властями коммуны еще один вопрос – о трупах. Когда-то, в незапамятном 1900 году, председатель Санитарной комиссии городской думы господин Оппенгейм твердил о необходимости строительства крематория в столице. Этот энтузиаст много лет всеми силами проталкивал сию передовую идею и даже издал брошюру «О крематории». Но реализовать проект до революции не удалось: не привыкли петербуржцы к огненному погребению. Новая власть, склонная к экспериментированию в области ритуала, заинтересовалась экзотическим новшеством. В 1919 году, в разгар боев с Юденичем, была образована комиссия по созданию крематория и проведен конкурс проектов. Один из них, между прочим, предусматривал переустройство под эти нужды Троице-Измайловского собора. Наступивший нэп похоронил идею: для госучреждений был установлен хозрасчет, а окупиться крематорий обещал нескоро. В 1922 году комиссию распустили. Покойников продолжали возить на старые кладбища.

Но смерть смертью, а жизнь есть жизнь. В некоторых ее областях годы разрухи парадоксальным образом стали временем положительных перемен. Например, в Петрограде стали гораздо чаще жениться. В 1919 году было зарегистрировано более 20 тысяч браков, то есть примерно 23 брака на тысячу жителей. Вдвое больше, чем в этом же первом послевоенном году во Франции и Германии. Конечно, причины роста – в упрощении подхода к вопросу. Раньше – все эти благословения, обручения, венчания, родственники, приданое… Теперь – взялись за руки, пришли в загс, расписались – и готово. И развестись так же просто.