Зов Ктулху. Повести и рассказы - Лавкрафт Говард

Когда он рассказал мне это, я, приободренный его факелом и его присутствием, начал размышлять о загадочном звере, которого ранил всего в нескольких шагах отсюда во тьме, и предложил нам, при свете лучины, разузнать, что за создание стало моей жертвой. Мы пошли обратно; и я, теперь уже с храбростью, порожденной товариществом, возвратился к месту своего страшного переживания. Вскоре мы различили на полу белый предмет – предмет белее даже, чем сам мерцающий известняк. Осторожно приблизившись, мы в едином порыве воскликнули от изумления: ибо из всех противоестественных монстров, каких кто-либо из нас видел в жизни, этот был – в наивысшей степени – самым непостижимым. Он представлялся человекоподобной обезьяной великих размеров, сбежавшей, быть может, из какого-нибудь бродячего зверинца.

Его шерсть была снежно-белой – несомненно, вследствие отбеливающего действия долгого пребывания в чернильных недрах пещеры; но при этом она оказалась поразительно скудной: в самом деле, почти отсутствовала везде, кроме головы, где была столь длинной и обильной, что густыми прядями спадала на плечи. Лицо было отвёрнуто от нас, ибо существо лежало ничком. Положение конечностей в высшей степени причудливым – впрочем, именно оно объясняло чередование способов передвижения, которое я отмечал ранее: зверь то прибегал к помощи всех четырех конечностей, то – лишь двух. Из кончиков пальцев рук или ног тянулись длинные, подобные когтям ногти. Ни руки, ни ноги не были хватательными – обстоятельство, которое я приписал длительному пребыванию в пещере, о котором, как я уже упоминал, свидетельствовала всепроникающая и почти неземная белизна, столь характерная для всего его тела. Хвоста, по-видимому, не было.

Дыхание теперь стало совсем слабым, и гид уже извлек пистолет с явным намерением прикончить существо, как вдруг внезапный звук, испущенный им, заставил опустить оружие, так и не выстрелив. Этот звук трудно описать. Он не походил на обычный крик ни одного из известных видов приматов, и я задался вопросом: не является ли эта противоестественность следствием долгого, непрерывного и абсолютного безмолвия, нарушенного явлением света – вещи, которую зверь не мог видеть с тех пор, как впервые проник в пещеру. Звук, который я с трудом мог бы уподобить некоему низкотональному стрекотанию, продолжался приглушённо. Внезапно по телу зверя, казалось, пробежала мимолетная судорожная волна энергии. Лапы совершили конвульсивное движение, конечности сократились. Рывком белое тело перекатилось так, что лицо оказалось обращено к нам.

На мгновение я был столь глубоко поражён ужасом от открывшихся глаз, что не отметил ничего больше. Они были чёрными, эти глаза – бездонными, смоляно-чёрными, в отвратительном контрасте со снежной белизной волос и плоти. Как у иных обитателей пещер, они были глубоко утоплены в орбитах и совершенно лишены радужной оболочки. Когда я всмотрелся пристальнее, я увидел, что они поставлены в лице менее выпуклом, нежели у заурядной обезьяны, и бесконечно более волосатом. Нос был вполне различим.

Пока мы созерцали это жуткое зрелище, тяжелые губы разомкнулись, и из них вырвалось несколько звуков, после чего существо обмякло, умерев. Гид вцепился в мой рукав и задрожал столь неистово, что свет факела заплясал, отбрасывая по стенам вокруг нас причудливые, движущиеся тени.

Я замер в оцепенении, мои потрясённые глаза были прикованы к полу. Затем страх ушёл, и на его место пришли изумление, благоговение, сострадание и трепет – потому что звуки, произнесённые фигурой, распростёртой на известняке, открыли нам леденящую кровь истину. Существо, которое я убил, странный зверь непостижимой пещеры, был – по крайней мере когда-то – ЧЕЛОВЕКОМ!!!

Дагон

Я пишу эти строки, пребывая в крайнем напряжении рассудка, ибо этой ночью меня не станет. Оставшись без гроша и с истощающимся запасом того снадобья, что одно лишь делает жизнь сносной, я более не в силах выносить эту пытку – и вскоре выброшусь из окна этого чердака на грязную мостовую. Не стоит, однако, судить о моей зависимости от морфия как о признаке душевной слабости или вырождения. Когда вы прочтете эти наспех начертанные страницы, вы, быть может, догадаетесь – хоть вам и не дано будет в полной мере постичь, – почему мне не остается ничего, кроме забытья или смерти.

Это случилось в одной из самых пустынных и малоизученных частей Тихого океана, когда пакетбот, на котором я нес службу в качестве суперкарго, пал жертвой германского морского рейдера. Великая война тогда лишь начиналась, и тевтонская свирепость ещё не достигла своих позднейших пределов; а потому наше судно сочли законным трофеем, а с нами, его командой, обошлись со всей учтивостью и вниманием, которые подобают военнопленным морякам. Дисциплина захватчиков была столь мягкой, что уже на пятый день плена мне удалось бежать в одиночку на малой шлюпке, запасшись водой и провизией на изрядный срок.

Когда же я, наконец, обрел свободу, я обнаружил, что совершенно не представляю, где нахожусь. Не будучи искусным навигатором, я мог лишь смутно предполагать по солнцу и звездам, что нахожусь несколько южнее экватора. О долготе я не имел ни малейшего понятия; ни единого острова, ни полоски берега не было видно. Стояла ясная погода, и бесчисленные дни я бесцельно носился по волнам под палящим зноем, уповая лишь на встречное судно или на то, что меня вынесет к берегам какой-нибудь обитаемой земли. Но океан оставался пуст, и в этом одиночестве над вздымающейся громадой безбрежной синевы мною стало овладевать отчаяние.

Перемена произошла во сне. Подробности её навсегда останутся для меня тайной, ибо мой сон, хотя и преисполненный тягостных видений, был глубоким и непрерывным. Когда же я пробудился, то обнаружил, что наполовину погружен в вязкую равнину адской черной слизи, которая простиралась вокруг однообразными волнами, насколько хватало глаз; моя лодка же лежала на мели неподалеку.

Логично было бы предположить, что первым моим чувством станет изумление столь внезапной и колоссальной смене пейзажа, но на деле я был скорее в ужасе, нежели поражен: в самом воздухе и в этой гниющей почве таилось нечто зловещее, пробиравшее меня до мозга костей. Местность была пропитана трупным духом разлагающейся рыбы и иных, менее поддающихся описанию вещей, чьи останки торчали из мерзкой жижи бесконечной равнины. Пожалуй, мне не следует и надеяться передать словами ту невыразимую омерзительность, что может таиться в абсолютной тишине и пустынном безмолвии. Не было слышно ни звука – и не было видно ничего, кроме необозримого пространства черной тины; сама завершенность этого неподвижного и монотонного ландшафта давила на меня удушливым страхом.

Солнце палило с небес, которые казались мне почти черными в своей безоблачной жестокости – словно отражая чернильную трясину у меня под ногами. Забравшись в севшую на грунт лодку, я понял, что мое положение может быть объяснено лишь одной теорией. Вследствие некоего беспримерного вулканического поднятия часть океанского дна взметнулась на поверхность, обнажив области, которые миллионы лет скрывались под неизмеримой толщей вод. Громада поднявшейся подо мной суши была столь велика, что я не слышал даже самого слабого рокота прибоя, как ни напрягал слух. Не было в небе и морских птиц, готовых поживиться мертвечиной.

Несколько часов я сидел, предаваясь мрачным раздумьям, в лодке, которая лежала на боку и давала лишь узкую полоску тени, пока солнце двигалось по небосводу. По мере того как день угасал, почва теряла часть своей липкости и, казалось, вскоре могла просохнуть настолько, чтобы по ней можно было идти. Ночью я почти не спал, а на следующий день собрал себе узел с пищей и водой, готовясь к сухопутному переходу в поисках исчезнувшего моря и возможного спасения.

На третье утро земля высохла достаточно, чтобы по ней можно было идти без труда. Рыбное зловоние сводило с ума; но я был поглощен куда более серьезными опасениями, чтобы обращать внимание на подобную мелочь, и решительно двинулся к неизвестной цели. Весь день я упорно шел на запад, ориентируясь на далекий холм, что возвышался над остальной волнистой пустыней. Ночью я расположился на отдых, а на следующий день продолжал путь к холму, хотя он, казалось, был едва ли ближе, чем в тот миг, когда я впервые его заметил. К вечеру четвертого дня я достиг подножия возвышенности – она оказалась гораздо выше, чем виделось издали, а глубокая долина резко отделяла её от общей поверхности. Изнурённый до предела, я лег спать в тени холма.