Зов Ктулху. Повести и рассказы - Лавкрафт Говард

Где-то в безлюдных пустынях Аравии сокрыт этот Безымянный город – крошащийся, безмолвный; его приземистые стены почти погребены под песками несчётных веков. Он пребывал в этом запустении, должно быть, ещё до того, как были заложены первые камни Мемфиса и пока кирпичи Вавилона ещё не познали жара печи. Не существует легенды столь древней, что могла бы назвать его имя или воскресить память о временах, когда он был средоточием жизни. О нём лишь шепчутся в суеверном страхе у ночных костров и бормочут старые женщины в шатрах шейхов – так, что все племена избегают его, не ведая истинных причин своего содрогания. Именно об этом месте безумный поэт Абдул Альхазред грезил в ночь, перед тем, как пропел своё необъяснимое и пугающее двустишие:

Мне надлежало бы осознать, что у арабов имеются веские основания страшиться Безымянного города – места, о коем сложены жуткие сказания, но которого не зрел ни один ныне живущий. Но я дерзнул бросить вызов их страхам и отправился в нетронутую пустошь вместе со своим верблюдом. Ныне я – единственный, чьи глаза видели его; и посему ни на одном лице не сыскать столь отвратительных морщин ужаса, как на моём; посему ни один человек не вздрагивает так мучительно, когда ночной ветер неистово гремит оконными рамами. Когда я наткнулся на него, замершему в мертвенном безмолвии бесконечного сна, он воззрился на меня – бледный и холодный в лучах безучастной луны посреди удушливого пустынного зноя. И, встретив его взгляд, я мгновенно отринул гордыню первооткрывателя и замер подле своего верного верблюда, в оцепенении дожидаясь рассвета.

Долгие часы я пребывал в ожидании, пока восток не подернулся серым маревом и звёзды не начали блекнуть; пока эта серость не обратилась розовым светом с золотым обрамлением. В тот миг я услышал приглушённый стон и увидел, как среди древних камней вздымается песчаная буря – хотя небо над головой оставалось кристально чистым, а пустыня вокруг пребывала в неподвижности и безмолвии. Внезапно над горизонтом, над песками показался пылающий диск солнца – сквозь пелену крохотного, уже утихавшего вихря; и в приступе горячечного возбуждения мне почудилось, будто из неведомых глубин донёсся звонкий удар поющего металла, приветствующий светило, подобно тому, как Мемнон приветствует его на берегах Нила. У меня звенело в ушах, воспалённое воображение кипело, и я медленно повёл верблюда по зыбучим пескам к этому лишенному голоса каменному чертогу – месту столь ветхому, что даже Египет и Мероэ не смогли бы сохранить память о нём; месту, которое я – единственный из сынов человеческих – узрел воочию.

Среди бесформенных оснований жилищ и дворцов я блуждал тут и там, не находя ни единой резьбы, ни одной надписи, способной поведать о тех существах – если только они были людьми, – кто воздвиг сей город и обитал в нём в те невообразимо далёкие времена. Древность этого места казалась болезненной и противоестественной; я жаждал наткнуться хотя бы на малейший символ, способный доказать, что город был сотворен рукою смертного. Ибо в руинах угадывались пропорции и масштабы, внушавшие мне необъяснимую неприязнь. Имея при себе инструменты, я прилежно копал в стенах истёртых построек; однако труд мой продвигался медленно, и ни одна существенная тайна не открывалась мне. Когда же вновь воцарились ночь и луна, поднялся ледяной ветер, и страх мой усилился до такой степени, что я не посмел остаться в пределах города. И, покидая древние стены в поисках ночлега, я заметил за спиной безмолвную, подобную вздоху песчаную бурю: она клубилась над серыми камнями, хотя луна сияла безмятежно, а пустыня вокруг была почти недвижима.

Я пробудился на самом рассвете, терзаемый шествием чудовищных сновидений; в моих ушах всё ещё стоял звон, подобный металлическому перезвону. Солнце багровым оком взирало сквозь последние порывы призрачной песчаной бури, что застыла над Безымянным городом, в то время как весь остальной пейзаж пребывал в неподвижности и безмолвии. Вновь я преисполнился решимости вступить в эти хмурые руины, вздымающиеся под саваном песка, точно людоед под одеялом, – и вновь тщетно предавался раскопкам в поисках реликвий канувшего в лету племени. В полдень я предал тело отдыху; пополудни же долго обходил крепостные стены, древние улицы и едва различимые контуры почти исчезнувших зданий. Я осознал: город этот воистину был могуч, и в изумлении спрашивал себя об источниках его былого величия. В своём воображении я рисовал блеск эпохи столь баснословно далёкой, что даже Халдея не смогла бы её припомнить; думы мои возвращались к року, постигшему Саранат, что стоял в стране Мнар, когда человечество было ещё юным, и к Ибу, высеченному из серого камня ещё до того, как само человечество возникло на лике земли.

И тут я наткнулся на место, где коренная порода резко выступала из песка, образуя невысокий обрыв; и здесь, к моей радости, я увидел то, что обещало новые следы допотопного народа. Прямо в скальном лике были грубо выбиты несомненные фасады нескольких малых, приземистых, вырубленных в камне храмов или гробниц; их внутренности, возможно, хранили тайны времён, слишком отдалённых для всякого исчисления, хотя песчаные бури давно стёрли любую внешнюю резьбу, если она там была.

Все тёмные отверстия подле меня оказались крайне низкими и забитыми наносным песком; но одно из них я расчистил лопатой и, вооружившись факелом, пролез внутрь, чтоблы пролить свет на возможные тайны. Оказавшись внутри, я убедился: пещера и правда была храмом, и в ней явственно проступали следы расы, обитавшей и творившей здесь обряды ещё до того, как пустыня стала пустыней. Примитивные алтари, столпы и ниши – все странно и пугающе низкие – присутствовали; и хотя я не обнаружил ни изваяний, ни фресок, там было множество причудливых камней, явно обработанных рукою и сложенных в таинственные символы. Низость высеченного свода поражала воображение: я едва мог выпрямиться даже на коленях; при этом зал был столь обширен, что пламя факела высвечивало лишь малую часть пространства. В некоторых дальних углах меня охватывала необъяснимая дрожь: отдельные алтари и камни намекали на забытые ритуалы – страшные, отвратительные и не поддающиеся описанию – и заставляли гадать, что за существа могли воздвигнуть и посещать подобный храм. Осмотрев всё, что было доступно взору, я выбрался наружу, снедаемый жаждой того, что могут открыть остальные святилища.

Ночь уже была близка, но всё увиденное лишь подогрело моё любопытство, оказавшееся сильнее страха, и я более не бежал от длинных лунных теней, что столь напугали меня при первом знакомстве с Безымянным городом. В сумерках я расчистил ещё одно отверстие и, вооружившись новым факелом, пролез внутрь: там обнаружились такие же туманные камни и символы – ничего более определённого, чем в первом святилище. Потолок был столь же низок, но сам зал – намного уже; он заканчивался тесным проходом, заставленным смутными и загадочными капищами. Я как раз исследовал сии капища, когда тишину пронзил шум ветра и беспокойство моего верблюда снаружи – и я поспешил выбраться, дабы понять, что могло напугать животное…

Луна лила бледный, мертвенный свет на первобытные руины, выхватывая из мрака плотное облако песка; казалось, его гнал порыв яростного, но уже истаивающего ветра, доносившийся откуда-то из-за выступов утёса. Я мгновенно осознал: именно этот ледяной, пронзительный вихрь встревожил моего верблюда, и уже вознамерился увести животное под более надёжное укрытие, как вдруг, возведя взор к небу, оцепенел: там, на самой кромке утёса ветра не было вовсе. Это необъяснимое обстоятельство поразило меня до глубины души, вновь пробудив в сердце леденящие искры страха; однако я тотчас вспомнил о внезапных местных шквалах, которые мне доводилось наблюдать в часы рассвета и заката, и поспешил счесть это явление вполне естественным. Я заключил, что невидимый поток вырывается из некой глубокой трещины в скале, сообщающейся с пещерной системой, и стал следить за танцем взметённого песка, чтобы отыскать его источник.