Между пулей и любовью - Колычев Владимир Григорьевич

Лицо у мужика крупное, круглое, глаза маленькие, нос картошкой, волосы жидкие, как трава на болоте, плешь просматривается. Лет тридцать пять, совсем уже взрослый. Обручального кольца на пальце нет. Рэм интересовался семейным положением на случай, если Леша всерьез запал на Дашу. А девушка она взрослая, двадцать четыре года, морочить ей голову Рэм никому не позволит. И Леше башку свернет, если вдруг он решит ее поматросить.

– Рэм!

Даша прыгнула на брата, чуть с ног его не снесла. Волосы у нее роскошные, коса всем на зависть, но в остальном, мягко говоря, ничего особенного. Не красавица Даша, и весовая категория неважная. Это мужчина хорош в полутяжелом весе, а женщине нужно как минимум задуматься о диете.

И мама у Рэма в тяжелом весе, и сына она обняла от всей души – хорошо, кости у него крепкие. Одно испытание на прочность он уже прошел, в ближайшем будущем предстоит другое. Возможно, последнее в жизни.

– Мама, Даша, давайте домой! – Рэм погасил радость встречи. – И ты, Леша, сворачивай удочки! Костя, то же самое!..

– Э-эй, вы что, сговорились? – хлопнул вдруг в ладоши Весельчак.

От ворот к ним на всех парах катил Вася Чумаков, в расшитой золотом парадке, дембельские погоны в белой окантовке, по три лычки на каждой, китель с «декольте» до пупа, голубая тельняшка, берет, автомата для полного комплекта десантуры не хватает. Рэм издалека слышал, как трещит по швам китель. Выше ростом Чумак не стал, куда уж дальше, а в плечах конкретно раздался. Спинка носа искривлена, примятая, как будто его сапогами каждый день били. Раньше с носом нормально все было.

Рэм хорошо помнил, как они уходили в армию, он, Чумак, Лука и Бурый. Начудили они в девяностом, с фабричными жестко схлестнулись. Пацанская контора к этому времени сдулась, патрули, махачи, сходки стремительно уходили в прошлое. И Рэм охладел к движению, закончил технарь, устроился на работу, о женитьбе стал подумывать, и пацаны остепенились, особенно старшаки, в общем, ничего не предвещало большую драку. А надо же, так сошлись, что менты на дыбы встали, и за Рэмом пришли, и за Лукой, многие тогда пацаны оказались в зоне риска. Рэм уже и не помнит, кто предложил переждать шухер в армии, но на призывной пункт они пришли толпой. Рэма, как и Чумака, взяли в десант, но на областном пункте переиграли, в мотострелки загремел. Луку в ракетчики определили, но больше всего повезло Бурому, в морфлот на три года влетел, еще не скоро вернется.

– Небанный день! Рэм, братуха! – Чумак раскинул руки.

Он улыбался, радуясь долгожданной встрече, но при этом озадаченно смотрел на заплывший глаз Рэма. Хорошо его распечатали, качественно, но зубы вроде целые, это главное.

– Что у вас тут за дела? Я иду, смотрю, бегут, драка, говорят, на барахле.

– Да я и сам бы хотел знать, что у нас тут за дела! – Рэм резко глянул на Беляша. – Кто это здесь так нагло наш асфальт топчет?

– Так солнцевские это, барахолка открылась, они сразу приперлись.

– Солнцевские, ну как же без них? – скривил губы Рэм.

Пацанская движуха у него в крови, сам в конторе состоял, казанским подражали, люберецким, про солнцевских слышали, но краем уха. Люберецкие гремели, Москву на уши ставили, пока не успокоились. Пацаны повзрослели, вытряхнули дурь из головы, движение шло на спад, пока снова не громыхнуло. Люберецкие сошлись с долгопрудненскими за контроль над Рижским рынком. Но это схлестнулись за место под солнцем самые отчаянные пацаны, те, которые не боялись поплатиться своей свободой, а то и головой за недетские шалости. В моду вошел рэкет со своими звериными законами, люберецкие бандиты, долгопрудненские, солнцевские объявились, эти скооперировались с ореховскими, очень серьезные ребята. И это расклад на девяностый год, а сейчас девяносто второй, Рэм уже и не знал, кто на ком стоит, но догадывался, что солнцевские стали еще круче. И опаснее. А он перешел им дорогу. Тихо пока, но душно, гроза возвращается.

– Слышал, слышал, – закивал Чумак. – Пол-Москвы, говорят, держат.

– И эта половина Москвы давить нас будет, – Рэм тяжело смотрел на Васю.

Он-то свой выбор сделал, ему деваться некуда, будет биться до конца. И Беляш вмазался, и Весельчак, а Чумак еще может соскочить.

– Или ты не с нами? – в упор спросил Рэм.

– Как это не с вами? – Чумак приложил пальцы к тельняшке, как будто собирался рвануть ее на себе.

– Если разбегаемся, держать никого не буду! – Рэм глянул на Беляша, на Весельчака. – Сам буду!

– Самого тебя вымочат и высушат, – усмехнулся Егор. – А с нами хоть какой-то есть шанс держаться на плаву.

– Если высушат, то вместе с нами, – кивнул Чумак.

– А может, и мы высушим, – пожал плечами Весельчак. – Вон сколько пацанов без дела маются…

– Сколько? – резко спросил Рэм.

– Ну, Дылда, Кайзер, Марат, Хамид… Молодняк подрос, копытом бьет… Фабричных можно подтянуть, мы с ними уже не бодаемся… Короче, соберем толпу.

– А солнцевские с волынами подтянутся.

– Может, солнцевские, а может, залетные. Сейчас все, кому не лень, солнцевскими называются. Куда ни плюнь, ореховские, бауманские, измайловские, коптевские. Тьмутараканскими никто не хочет быть. А знаешь, сколько их здесь, таких залетных… Ты кого-нибудь из этого бычья знаешь? – обращаясь к Беляшу, спросил Весельчак.

– Не видел никогда.

– Понаехали? – спросил Рэм.

– Так все хлебные места в Москве, а все уже поделено. Бауманы центр держат, коптевские север, солнцевские с ореховскими юг и запад, измайловские – восток. Мы где-то посредине, между измайловскими и солнцевскими.

– Все-то ты знаешь, братан!

– А ты бы с мое помотался… – начал было Весельчак, но Беляш его перебил.

– Рэм, ты даже не представляешь, как трудно в Польшу мотаться, то с одной пшечкой, то с другой… Сколько их там у тебя? – Егор положил руку Мише на плечо.

– И румыночка есть! – расплылся в улыбке Весельчак.

– Будет у вас сейчас и румыночка, и полька-бабочка! Если толпу не соберем!

Рэм до упора зарядился на драку, бегать он ни от кого не собирался, значит, нужно поднимать народ. На священную войну за территорию своего района. Никто из чужаков не смеет топтать асфальт Теплоцентрали.

Глава 2

Дом с видом на реку, до хруста чистый воздух, настоянный на еловых и сосновых шишках, свой пруд, в нем два белых лебедя, а третий стоял на мостике, бросал в воду хлеб. Викентий называл Ульяну лебедем за ее длинную красивую шею и невероятную грацию. Платье на ней белое, шелковое, оно так плотно облегало тонкое гибкое тело, что самому захотелось превратиться в лебедя и взять свою самку с высоты птичьего полета. Клюв навострился до изнуряющей вибрации в теле, кричащие низины души требовали разрядки. Но у ворот дома просигналила машина, от злости Викентий заскрипел зубами. Сигналить в Серебряном бору мог позволить себе только Артамон. Сам Артем называл себя Атаманом и требовал того же от своих бандитов. Но Викентий не подчинялся ему, скорее, наоборот. Тем более что он имел полное право называть своего школьного друга просто по имени. Похоже, уже бывшего друга. Хотя бы потому, что с Артамоном просто невозможно больше дружить.

Подъехал Артамон на новенькой «девятке», из машины вышел с таким видом, как будто круче тачки в природе не существовало. Рослый, фактурный, но не аристократ, плоть от плоти сермяжный мужик. Черты лица простые, вроде бы правильные, нос прямой, но нет запоминающейся изюминки. И взгляд не очень умный, хотя и не тупой. Лоску в нем не больше, чем у хорошо устроившегося в жизни бандита.

– Здорово, братан!

Артамон поднял руку и раскрыл ладонь, Викентий всегда терялся, когда он так делал. Протянешь ладошку навстречу, а он возьми да убери руку, да еще и рассмеется в лицо. Он же крутой авторитет… в собственных глазах. И попробуй скажи Артему, что он всего лишь бандит на побегушках у банкира Викентия Верлинского. Не разозлится, нет, просто не поверит. А может и разозлиться. Характер у него, в общем-то, паскудный.