Крысы в стенах - Лавкрафт Говард

Со временем, когда напоминаний о трагедии не осталось, память о проклятии в семье покойного графа притупилась. И когда Годфри – невинная причина случившегося, ставший теперь главой рода – был убит случайной стрелой на охоте ровно в тридцать два года, в этом видели лишь повод для глубокой скорби. Но когда спустя годы следующий молодой граф, Робер, был найден мертвым в поле без видимых причин, крестьяне начали шептаться: их господину только-только исполнилось тридцать два, когда его настигла смерть. Луи, сын Робера, утонул во рву в том же роковом возрасте, и так из века в век тянулась зловещая летопись: Анри, Роберы, Антуаны и Арманы – все они уходили из жизни, едва достигнув возраста своего предка в момент его гибели.

Прочитав эти строки, я окончательно осознал: мне осталось, в лучшем случае, одиннадцать лет. Жизнь, которую я прежде не слишком ценил, с каждым днем становилась мне дороже, пока я всё глубже погружался в тайны скрытого мира черной магии. Отрезанный от мирского, я ничего не знал о современной науке и трудился в духе Средневековья, так же одержимо, как старый Мишель и юный Шарль, добывая алхимические и демонологические знания. И всё же, сколько бы я ни изучал книги, я не мог объяснить природу проклятия нашего рода. В моменты здравого рассудка я пытался найти естественные причины, приписывая смерти предков козням зловещего Шарля-Колдуна и его наследников. Однако, выяснив через долгие расспросы, что у алхимика не осталось потомков, я снова возвращался к оккультизму, надеясь найти заклинание, которое снимет с моего дома это ужасное бремя. В одном я был твердо уверен: я никогда не женюсь. Поскольку других ветвей нашего рода не существовало, я решил закончить это проклятие на себе.

Когда мне исполнилось тридцать, старый Пьер ушел из жизни. Я один похоронил его под плитами двора, где он так любил гулять.

Оставшись в полном одиночестве среди угрюмых башен и замшелых стен, я почувствовал, как над моей судьбой сгущается тьма. Я изучал старые книги и забытые рукописи с лихорадочным рвением человека, который знает, что его часы сочтены, и с каждой страницей он либо приближается к спасению, либо проваливается в бездну. Я читал до изнеможения при мерцающем свете свечей, и порой мне казалось, что за каменными стенами слышны шорохи и далекие шаги – хотя, конечно, это был лишь ветер в пустых залах и подвалах, где давно никто не бывал.

Но чем глубже я проникал в тайны, тем сильнее рос мой страх перед роковым сроком. Внешне я оставался прежним: молчаливым, замкнутым, любящим бесцельно бродить по лесу. Но в душе крепла уверенность, что некая сила – разумная и упорная – уже следит за мной, ожидая момента моей слабости. Я больше не мог считать проклятие легендой: цепь доказательств была слишком длинной, и одно и то же число повторялось слишком неизменно. Тридцать два года… тридцать два… словно в самой ткани времени для моего рода был установлен предел.

Я стал избегать открытых мест. Боялся упавшего камня, внезапного удара, даже воды в крепостном рву – будто любая случайность могла стать орудием невидимой руки. Я запирал двери на все задвижки, проверял засовы, но не находил покоя. Стал спать с оружием под рукой – хотя понимал, как это нелепо: чем поможет сталь против врага, который, возможно, не принадлежит к миру людей? Но страх – плохой советчик, и я цеплялся за любую видимую защиту.

Однажды, возвращаясь с вечерней прогулки по лесу, где ветви в сумерках казались исполинскими когтями, я заметил у тропы нечто странное. На земле тускло блеснул небольшой предмет: медный или бронзовый фрагмент, похожий на деталь старинного украшения. Я поднял его и увидел грубо вырезанные знаки. Я не смог прочесть их сразу, но сердце сжалось – в этих линиях было нечто слишком древнее и знакомое по моим книгам: не случайная царапина, а символика алхимиков и чернокнижников.

С того дня я стал еще подозрительнее. Вскоре я начал замечать мелочи, которые раньше принял бы за игру воображения: едва различимые следы на влажной земле, странные царапины на камнях у холма, примятые ветви там, где человек не мог бы пройти бесшумно. Всё это могли быть звери, но звери не оставляют знаков, похожих на письмена.

А затем, в день, когда солнце казалось особенно холодным, я услышал голос. Он прозвучал совсем рядом, но я не мог понять, откуда. Я обернулся – никого. Пошел дальше – и голос повторился, уже отчетливее. Он звал меня по имени. Я никогда не забуду этот миг: сухая дрожь по спине и ощущение, что сама земля стала чужой. В конце концов, я увидел того, кто меня звал.

На краю леса, в тени камней, стоял человек – если его можно так назвать. Невысокий, худощавый, в одежде, которая выглядела нелепо старой, будто из другой эпохи. Его бледное лицо было пугающе спокойным, а темные неподвижные глаза смотрели так, словно видели меня насквозь. И хуже всего было то, что это лицо казалось мне смутно знакомым – будто я видел его на полустертом портрете или в собственных снах.

Он снова произнес мое имя и добавил: – Антуан де С***, ты долго прятался в башнях своих предков.

Я хотел спросить, кто он, но голос сорвался. Он сделал шаг вперед, и я увидел: на его жилистых пальцах было кольцо с алхимическими знаками, а в руке он держал маленький флакон, стекло которого словно не отражало свет, а поглощало его.

– Я пришел не убивать тебя, – сказал он почти насмешливо. – Не так, как ты думаешь. Проклятие – не легенда, Антуан. Это неизбежность.

У меня подкосились ноги. В памяти вспыхнуло всё: записи Пьера, смерть отца, цепочка ранних смертей предков, имя Шарля-Колдуна. Я хотел напасть или бежать, но страх сковал меня, как железный обруч.

– Ты… ты из их рода? – выдавил я.

Его губы тронула тень презрительной улыбки. – Я – тот, кто должен быть, – ответил он. – И я живу дольше, чем ты можешь себе представить.

Затем он произнес слова, от которых кровь стынет в жилах и по сей день, когда я пишу эти строки. Он сказал, что я глубоко ошибся, считая, будто у Шарля не осталось наследников. Он заявил, что тот, кто проклял мой род, нашел способ не покидать этот мир; что алхимия, которую крестьяне считали черной магией, была не просто суеверием, а знанием – уродливым, пугающим, но действенным. Он говорил об эликсире и о трансформации; о том, что смерть – это не всегда финал, а порой лишь переход в иную форму существования.

И пока он говорил, мне становилось всё яснее: передо мной не потомок и не наследник. Передо мной стоял сам Шарль Ле Сорсье.

Так я остался наедине со своими мыслями, чувствуя себя единственным человеческим существом в этой огромной крепости. В абсолютном одиночестве мой разум постепенно перестал тщетно протестовать против надвигающейся гибели; я почти примирился с судьбой, которую разделили столь многие мои предки. Теперь значительную часть времени я посвящал исследованию заброшенных залов и башен старого замка, которых в юности боялся и избегал; некоторые из них, как говорил когда-то Пьер, не знали шагов человека более четырех столетий. Многое из того, что попадалось мне на пути, внушало трепет. Перед глазами вставала мебель, покрытая пылью веков и рассыпающаяся от гнили, рожденной долгой сыростью. Повсюду тянулась паутина в таком изобилии, какого я никогда прежде не видел, а огромные летучие мыши хлопали своими костлявыми, жуткими крыльями, летая в сумрачной пустоте, не знавшей иных жильцов.

Свой точный возраст – вплоть до дней и часов – я отмечал с величайшей тщательностью, ибо каждое колебание маятника массивных часов в библиотеке отсчитывало очередную долю моего обреченного существования. Наконец я приблизился к тому сроку, на который так долго смотрел с тревогой. Поскольку большинство моих предков погибали, не достигнув в точности того возраста, в котором встретил свой конец граф Анри, я каждое мгновение ожидал прихода безликой смерти. В каком именно обличье настигнет меня проклятие, я не знал, но твердо решил: оно не найдет во мне ни труса, ни пассивную жертву. С новой энергией я продолжил осмотр древнего шато и всех его тайников.