Крысы в стенах - Лавкрафт Говард

И вот, во время одной из самых долгих вылазок в опустевшую часть замка – менее чем за неделю до того рокового часа, который, как я чувствовал, должен был обозначить предел моей жизни, – произошло событие, ставшее кульминацией всей моей истории. Большую часть утра я провел, поднимаясь и спускаясь по полуразрушенным лестницам одной из самых ветхих башен. Когда день склонился к вечеру, я начал искать выход на нижние уровни и спустился в место, походившее либо на средневековую темницу, либо на пороховой склад более поздних времен. Медленно проходя по коридору у подножия последней лестницы, стены которого были покрыты налетом селитры, я заметил, что камни под ногами стали совсем сырыми. Вскоре при свете дрожащего факела я увидел путь, прегражденный глухой, запятнанной плесневелой водой стеной. Я уже собирался повернуть назад, как вдруг взгляд упал на маленький люк с кольцом прямо у моих ног. С трудом мне удалось приподнять его – и передо мной открылся черный проем, из которого потянуло ядовитыми испарениями. От них факел затрещал и начал гаснуть, но в его неверном свете я успел разглядеть каменные ступени, уходящие вниз. Убедившись, что факел в этой отталкивающей глубине горит ровно, я начал спуск. Ступеней было много; они привели в узкий проход, вымощенный каменными плитами, и я понял, что нахожусь глубоко под землей. Коридор оказался очень длинным и закончился массивной дубовой дверью, мокрой от сырости и упорно сопротивлявшейся всем моим попыткам ее открыть. В конце концов, прекратив бесполезные усилия, я отошел назад к лестнице, и тут внезапно испытал один из самых сокрушительных ударов, какие только способен вынести человеческий разум. Без всякого предупреждения тяжелая дверь за моей спиной медленно скрипнула и стала открываться на ржавых петлях. То, что я почувствовал в этот миг, невозможно описать. Встретить в месте, которое я считал абсолютно заброшенным, живое свидетельство чьего-то присутствия – человека или духа – значило пережить предельный, острейший ужас. Когда же я, наконец, обернулся, глаза мои едва не выскочили из орбит.

В древнем готическом проеме стояла человеческая фигура. Это был мужчина в шапочке-колпаке и длинной темной тунике средневекового покроя. Его длинные волосы и струящаяся борода были пугающе густыми и неестественно черными. Лоб был чрезмерно высоким, щеки – глубоко впалыми и исчерченными морщинами, а руки – длинные, когтистые и узловатые – отличались такой мертвенной, мраморной белизной, какой я никогда не видел у живого человека. Фигура, худощавая до почти скелетных пропорций, была странно согбенной и словно терялась в объёмных складках странного одеяния. Но самым жутким были глаза: две пещеры бездонной черноты, проницательные и исполненные нечеловеческой, запредельной злобой. Теперь они были устремлены на меня, пронзая душу ненавистью и пригвождая к месту.

Наконец фигура заговорила гулким голосом, от чьей пустой и скрытой злобы меня пробрало холодом до костей. Он изъяснялся на том искаженном латинском наречии, которое использовали ученые Средневековья, и которое было мне знакомо по древним трудам алхимиков. Призрак говорил о проклятии моего дома, предвещал мне близкий конец и злорадствовал по поводу мести Шарля Ле Сорсье за злодеяние моего предка против Мишеля Мовэ. Он рассказал, как юный Шарль скрылся в ночи, а спустя годы вернулся, чтобы убить наследника Годфруа стрелой именно тогда, когда тот приблизился к роковому возрасту; как он тайно поселился в этой подземной камере и как подстерег Робера, сына Годфруа, в поле, силой влив ему в горло яд. Мне оставалось лишь догадываться, как проклятие исполнялось спустя века, когда Шарль должен был давно умереть, но незнакомец пустился в рассказ об алхимических изысканиях отца и сына, упоминая эликсир, дарующий вечную жизнь и молодость.

На миг увлеченность рассказом стерла из его глаз ту жуткую ненависть, но внезапно адский блеск вернулся. С ужасающим змеиным шипением незнакомец поднял стеклянный флакон, явно намереваясь оборвать мою жизнь так же, как Шарль Ле Сорсье сделал это с моими предками шестьсот лет назад. Повинуясь инстинкту самосохранения, я вырвался из оцепенения и швырнул в него свой почти угасший факел. Я услышал, как флакон разбился о камни, а туника странного существа вспыхнула, озарив сцену мертвенным сиянием. Крик ужаса и бессильной злобы, вырвавшийся у несостоявшегося убийцы, стал последним, что я запомнил: мои нервы не выдержали, и я рухнул без чувств на скользкий пол.

Когда сознание, наконец, вернулось ко мне, вокруг царил непроглядный мрак; память о случившемся заставила мой разум содрогнуться от мысли увидеть что-то еще, однако любопытство пересилило страх. Кем был этот воплощенный дух зла, спрашивал я себя, и как он проник в стены замка? Почему он столь яростно жаждал мести за смерть несчастного Мишеля Мовэ и каким образом проклятие продолжало действовать в течение долгих веков, миновавших со времен Шарля Ле Сорсье? Бремя многолетнего ужаса спало с моих плеч: теперь я знал, что поверженный мною человек и был источником той угрозы, что стояла за проклятием. Обретя долгожданную свободу, я горел желанием узнать больше о зловещей силе, которая столетиями преследовала мой род и превратила мою юность в один бесконечный кошмар.

Решившись довести исследование до конца, я нащупал в кармане кремень с огнивом и зажег второй, запасной факел, который был при мне. Свет первым же делом выхватил из тьмы искаженную и обгоревшую фигуру таинственного незнакомца. Его пугающие глаза были теперь плотно сомкнуты. Испытывая глубокое отвращение к этому зрелищу, я отвернулся и вошел в комнату за готической дверью. Здесь я обнаружил нечто, весьма напоминающее лабораторию алхимика. В одном из углов высилась огромная груда желтого металла, роскошно поблескивавшего в лучах факела. Вероятно, это было золото, но я не стал задерживаться, чтобы рассмотреть его поближе: всё пережитое слишком сильно потрясло меня. В дальнем конце помещения виднелся проем, выходивший наружу – в один из диких оврагов в чаще леса на склоне холма. Полный изумления и понимая теперь, как этот человек пробирался в замок, я собрался уходить.

Я намеревался пройти мимо останков незнакомца, отвернув лицо, но, приблизившись к телу, уловил слабый звук – будто жизнь в нем еще не совсем угасла. В ужасе я обернулся к обожженной, сморщенной фигуре на полу. И тут внезапно эти жуткие глаза – еще чернее, чем обугленное лицо, на котором они застыли, – широко распахнулись с выражением, которое я не в силах был истолковать. Потрескавшиеся губы силились произнести слова, которые я едва мог разобрать. Раз я расслышал имя Шарля Ле Сорсье, и еще мне почудилось, будто из его искривленного рта вырываются слова «годы» и «проклятие». Однако я по-прежнему не улавливал смысла в этих обрывках речи. Видя мою неспособность понять его, умирающий вновь сверкнул на меня глазами, полными ненависти; и хотя мой противник был совершенно беспомощен, я задрожал под его взглядом.

Внезапно этот негодяй, ожив на краткий миг последним усилием, приподнял свое отвратительное лицо над влажными, осевшими плитами пола. И тогда, пока я, парализованный ужасом, застыл на месте, к нему вернулся голос, и на последнем дыхании он выкрикнул слова, которые с тех пор преследуют меня и днями, и ночами.

– Глупец! – взвизгнул он. – Неужели ты так и не догадался о моей тайне? Неужели у тебя не хватает ума, чтобы признать волю, которая шесть долгих столетий исполняла страшное проклятие над твоим домом? Разве я не говорил тебе о великом эликсире вечной жизни? Неужели ты не знаешь, как была разгадана величайшая тайна Алхимии? Я говорю тебе: это я! Я! Я – тот, кто жил шестьсот лет ради своей мести, ИБО Я И ЕСТЬ ШАРЛЬ ЛЕ СОРСЬЕ!

Склеп

Я – Джервас Дадли, и по некой причине я обязан поведать о событиях, которые не могу объяснить иначе, кроме как чем-то невероятным. С самых ранних лет я был странным ребенком – я не походил на других людей.

Я появился на свет в старинном родовом поместье Дадли, затерянном среди лесистых холмов и бескрайних пастбищ Новой Англии. Наш дом стоял в отдалении от дорог, в стороне от людских поселений; и хотя его окружали просторные поля, луга и рощи, больше всего меня с малых лет притягивал лес – тот древний, первозданный лес, который начинался сразу за оградами и уходил вверх по склонам к каменистым вершинам.