Гладка дорога мертвецам - Иорданская Дарья Алексеевна

Федора бежала и перебирала в памяти различные способы ворожбы. На ум, как нарочно, приходили одни только сказки: о тропах фей, дорогах Старых Богов, о лазейках между тем миром и этим, какой бы смысл ни вкладывался в сами эти слова, в само понятие «мира». О тех, кто умеет оборачиваться туманом или птицей, становиться невидимым. О стезе мертвецов, пути, которым следуют мертвые к месту своего упокоения. Там одни лишь тени и тлен, туда мало кому удается попасть, и там по-своему безопасно. Она неоднократно слышала эти сказки от подруг, пока еще, соблюдая смешные чуждые ей правила, ходила на сельские собрания, гордо называемые шабашем. Там не устраивали разнузданных оргий, не целовали дьявола в зад – дьявола там и не было, как не было его вообще; не жарили на адских углях младенцев и не отчитывались о сделанных за год мерзостях. Только сплетничали и рассказывали сказки. О живых мертвецах, о вампирах и демонах, о силах значительно выше понимания любой ведьмы. Хотела бы Федора, чтобы хоть что-то из всего этого было правдой. Тогда у нее появился бы призрачный шанс на спасение.

Она никак не могла уйти от реки. Улицы путались, дорога под ногами завязывалась узлом, все время возвращая ее к одному и тому же месту. К Кенло. Попервоначалу это была лишь догадка, Федора думала, что просто заблудилась в незнакомом месте. Потом она решила – город водит ее. А потом как-то внезапно осознала, что реальность до того истончилась, что она попросту провалилась в чужой мир. Как Элинор в тот раз, проводящая их своими пыльными коридорами.

Дорога снова привела ее к складам, и Федора сдалась. Она остановилась, тяжело дыша, прижимая руку к боку, в котором кололо и резало, словно там свернулся калачиком ёж. И тогда Кенло вышел из темноты.

Его нельзя было спутать с человеком, хотя он все еще носил облик Лауры Гамильтон. И не в свечении было дело, в другом. Кенло был бездной, дырой, адской воронкой, на дне которой вопреки всему рождался свет. Но этот свет не грел, а сразу сжигал всякого, кто посмеет приблизиться.

Федора распрямила плечи.

– Ты смелая, – с неожиданной радостью сказал Кенло. – Мне попадались сильные противники, но смелые – пару раз, не больше. Была одна девчонка… как я жаждал вгрызться в ее сладкое нутро! Она была в точности как ты: наглая. Пришла и потребовала, чтобы я вернул то, что ее. Представляешь! Она считала, что в этом мире хоть что-то принадлежит ей! Я ей предложил обменяться: Леру на нее. Благородно, не так ли? Нечестная сделка, конечно, на что мне порченная кровь? Но я предложил, а она, паршивка, не стала собой жертвовать. Смелая и себялюбивая.

Кенло много говорил. Федоре подумалось, он любит звук своего голоса. Сейчас звучал его собственный голос, не Лаурин, и мурашки бежали от него по коже.

– Ты тоже смелая и себялюбивая, ведьма Федора Крушенк?

Федора ухватилась за имя. Леру. Не самое распространенное имя, и едва ли это совпадение, что человека, который послал ее к Гамильтонам, зовут так же. Барнабас Леру прожил долгую жизнь и, может статься, жив до сих пор. Некоторых смерть почтительно или же опасливо обходит стороной. Значит, можно как-то сладить с Кенло. У него должны быть слабые стороны. У всех они есть.

Федора щекотки боялась.

Кенло – солнечного света, но до утра далеко, и Федора не может, точно сказочная героиня, загадывать до рассвета загадки и ждать, пока тролль обратится в камень. Значит, нужно придумать что-то.

Федора смотрела в Кенло, в глубокую темную бездну, на дне которой мерцает нечто по-настоящему ужасное, и прикидывала варианты. Огонь? Нет, едва ли. К тому же, огнем надо уничтожать физическую оболочку, а то, что стоит перед Федорой, – самая суть.

Что еще может сравниться с солнечным светом?

Ничего.

Федора прикрыла глаза. Даже сквозь закрытые веки пробивалось свечение, нагоняя страх, вселяя ужас. Федора была против чудовища беспомощна. Она даже с Дженет Шарп не могла толком справиться, а ведьма, пусть древняя и могущественная, совершенно точно была человеком.

Но та девчонка, она же выжила. А иначе Кенло не говорил бы о ней с такой голодной тоской, с таким вожделением. Что она сделала? Что сделала бесстрашная и себялюбивая девчонка?

Свет, составляющий потайную суть Кенло, холодный, чуть зеленоватый, не то чтобы мерцал, а словно удалялся и приближался с равными промежутками. И что-то напоминал Федоре, что-то грандиозное, виденное ею очень и очень давно.

Федора зажмурилась еще крепче, пытаясь вспомнить, но на ум так ничего и не пришло. Только крутилось, крутилось что-то в голове, ворочалось, скользкое, точно угорь. Мысль эту никак не удавалось поймать за хвост.

Леру. Барнабас Леру. Мертвый шептун, из-за которого Федора оказалась в Лондоне.

Было глупо и, пожалуй, самонадеянно, но она воззвала мысленно к Леру, напомнив: «За тобой должок. Я свою часть сделки выполнила. Я помогла Гамильтонам, как сумела. Теперь твоя очередь». Никто ей, конечно, не ответил. Федора даже не могла быть уверена, что Леру считает себя ее должником. Заключая любые соглашения с существами подобного рода, следовало действовать по четко очерченным правилам, Федора же просто понадеялась на помощь.

Кенло шевельнулся. Глаза все еще были закрыты, и Федора не знала, собирается ли он наброситься на нее или же только подбирается поближе. Ему явно нравилась игра в догонялки, но рано или поздно Кенло должен был утратить терпение и сжечь ее своим светом дотла.

Остров Лилий, всплыло вдруг в памяти Федоры. Крошечный островок неподалеку от Салерно, личные владения семейства Буканеве, овеянного легендами, и весьма жуткими. Зеленая трава, усыпанная звездочками первоцветов. Волосы Артемиды – красное золото – разметались по траве, она лежит, запрокинув голову, юная и совершенно волшебная. Подле нее Федора ощущает себя галкой рядом с горлицей. И все же в этот момент они подруги, и самые близкие, поверяющие друг другу глубинные девичьи тайны, вроде первой любви и удачного заклинания. Как давно это было! Что сталось с ней? Жива ли или навсегда погребена в памяти? В роду Буканеве много тайн, и семья эта сторонится обычных ведьм, даже смотрит на них свысока. Но когда-то они были подругами, и те далекие дни вспоминаются неожиданно ясно. Как Федора ложится рядом и слушает рассказ о Гвидо Скуро, чудовище семьи Буканеве, о том, кто построил на этом острове и дом, и маяк, и обсерваторию, чтобы наблюдать за звездным небом. Небо над островом грандиозно. Оно цвета индиго, все усыпано искрами и кажется совсем-совсем близким. А потом Артемида вскакивает, тянет Федору за собой вверх по скалам, к округлому куполу, построенному из того же серого камня, сливающемуся с окружающим ландшафтом. К телескопу, последнему приобретению ее отца. И Федора приникает к окуляру, думая, что телескоп у Марко Буканеве такой же необычный, как дочь, супруга или история его странного, то ли проклятого, то ли благословленного рода. А где-то совсем рядом, руку протяни, крутятся спирали, составленные из звезд.

Совсем как в сердцевине Кенло.

Совсем как в глазах чудовищ, о которых рассказывала Элинор Кармайкл, а Федора в самонадеянности своей ей тогда не поверила.

Элинор когда-то удалось сбежать, прыгнув в эту звездную спираль. Получится ли такое у Федоры?

ПРЫГНИ И УЗНАЕШЬ.

Голос, прозвучавший в ее голове, оказался удивительно плотским, осязаемым, болезненно острым, словно на нее обрушились острые осколки, раня, проникая под кожу. Голос уже отзвучал, а боль осталась.

Федора узнала этот голос и улыбнулась через силу. «Благодарю, мистер Леру. Я была на ваш счет несправедлива».

И, решившись, она прыгнула, бесстрашно, бездумно, в себялюбивом желании спастись. В пекло. В горнило. В самое сердце звезды. Иногда лишнее, в неурочный час подброшенное полено вызывает пожар. Кенло вскрикнул, сперва от неожиданности, затем, кажется, от боли. И Федора закричала, потому что огонь горел нестерпимо жарко, опаляя ее, а она все падала и падала в пламя.

Пока не выпала в привычную, сырую, дурно пахнущую реальность лондонских трущоб. Полуголая, в обрывках платья, вся в ожогах. Поднялась, цепляясь за замшелый камень, привалилась голым плечом к холодной влажной стене. Кенло рядом не было, оставалось только надеяться, что он тут нескоро появится. Сейчас, после этого безумного прыжка в никуда, Федора не в состоянии была что-либо сделать. Она и ноги-то переставляла с трудом, стараясь не думать о том, как выглядит со стороны. Мудрые Старые Боги, что таятся в тени, не допустят, чтобы ей по дороге попался констебль или какой-нибудь доброхот, что решит доставить раненую женщину в больницу. Федора шла, медленно, с трудом переставляя ноги, одну за другой, чувствуя себя окровавленным куском плоти, оголенным нервом. Плечо наждаком продирал шершавый камень стены, от которой Федора все никак не могла оттолкнуться. Туман, благословенный туман скрывал ее, прятал от нескромных взглядов, от желающих помочь, холодил раны. Федора шла. Шла. Шла.