Бизнес-леди замка Лавенбри - Соколова Надежда

Лизбет кивнула.

— Сделаем.

Графиня повернулась к Иоланте. И тут её лицо изменилось — стало мягче, теплее.

— Найра Иоланта. Я до сих пор не поблагодарила вас за портрет. Он висит в моей гостиной. Все спрашивают, кто писал. Я говорю — художница из замка. Они не верят. Говорят — так не пишут в провинции. А я говорю — пишут.

Иоланта чуть склонила голову.

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Я хочу ещё один, — сказала графиня. — Для летнего дома. Что-то весеннее. Или летнее. С цветами. Сможете?

Иоланта кивнула.

— Смогу.

Графиня убежала — к подругам. Я видела, как она что-то говорит им, указывая на нас. Подруги кивали, смотрели. Я знала: они подойдут. Через минуту, через пять. Они подойдут.

Я пошла дальше. Следующей была найра Фогель — жена бургомистра. Она стояла у стола с вином, с бокалом в руке, и разговаривала с женой судьи. Увидев меня, она улыбнулась — сдержанно, но искренне.

— Найра Виктория, — сказала она. — Рада вас видеть. Вы сегодня… — она поискала слово, — великолепны.

— Благодарю, найра Фогель, — сказала я. — Вы тоже.

Она представила меня жене судьи — немолодой женщине с умными глазами и острым носом. Та оглядела меня — быстро, внимательно.

— Слышала о вас, — сказала она. — Говорят, у вас работают женщины. Те, кого никто не берёт. Это правда?

— Правда, — сказала я. — У нас больше сорока женщин. Швеи, художницы, переписчицы, ткачихи, скорняки. Все — те, кому некуда было идти.

Жена судьи кивнула.

— Интересно. Я хочу заказать книгу. Для мужа. Что-то по истории. Или по законам. Он любит читать. Вы делаете книги?

— Делаем, — сказала я. — Лизбет — наша старшая переписчица. Она может показать образцы.

Лизбет шагнула вперёд — тихо, но уверенно. Она вынула из сумки небольшую книгу — ту, что мы показывали императрице. Жена судьи взяла её, открыла, провела рукой по страницам.

— Красиво, — сказала она. — Очень красиво. Я закажу. Пришлю слугу с письмом.

Я кивнула. Она отошла — к мужу, к бургомистру. Найра Фогель осталась.

— Найра Виктория, — сказала она тихо. — Я хотела поблагодарить. За платье. За портрет. За всё. Вы сделали больше, чем я ожидала. Я говорила о вас с мужем. Он впечатлен. Он хочет приехать. Посмотреть. Может быть, заказать что-то для ратуши.

Я кивнула.

— Будем рады. В любое время.

Она улыбнулась и отошла. Я пошла дальше. За ней — сёстры Вайс. Они сидели в стороне, в одинаковых серых платьях, с одинаковыми причёсками. Увидев меня, они встали — обе, одновременно.

— Найра Виктория, — сказала старшая. — Мы хотели заказать. Два платья. И вышивку. Для бала. Но не для этого — для летнего. Мы едем в гости. К племяннице. В столицу.

— Хорошо, — сказала я. — Марта возьмётся. Платья — какие?

— Светлые, — сказала младшая. — Лён. Или шёлк. Что-то простое. Но с вышивкой. Мы любим вышивку.

Марта кивнула и записала. Сёстры — тоже. Потом отошли.

Я шла по залу, и заказы сыпались один за другим. Жена купца — платье. Помещица — портрет. Две купчихи — сумки и перчатки. Ещё одна дама — книгу. Молодая женщина — картину. Все — с предоплатой. Все — с надеждой. Я видела, как Марта, Лизбет и Иоланта работают — каждая со своим. Марта — с платьями. Лизбет — с книгами. Иоланта — с картинами. Они не боялись. Они говорили. Они делали. Я видела, как они растут. Как оттаивают. Как становятся теми, кем должны быть.

Глава 2

Танцы начались вскоре после того, как мы закончили с заказами. Музыканты заиграли громче — скрипки, лютни, флейты, — и зал ожил. Пары закружились по паркету, дамы в светлых платьях, мужчины в тёмных сюртуках. Графиня Лора уже танцевала с Ричардом — я видела её ярко-жёлтое платье, мелькающее среди других. Найра Фогель — с мужем. Жена судьи — с бургомистром. Сёстры Вайс сидели в стороне, но улыбались, глядя на танцующих.

Гости начали расходиться. Кто-то остался в зале — танцевать. Кто-то ушёл в соседние комнаты — есть, пить, играть в карты. Я видела, как Мартин Шульц с женой направились к дверям — наверное, к столам с вином. Ансельм Кригер — туда же. Ещё несколько пар — в боковые галереи. Зал постепенно пустел, но не становился тише. Наоборот — музыка играла громче, смех слышался отовсюду, и в воздухе висело что-то — лёгкое, весеннее, пьянящее.

Я отошла в сторону. Не потому, что устала — просто хотела минуту тишины. У колонны, в углу, за тяжёлой портьерой — там было почти темно, и никто меня не видел. Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Музыка играла. Люди танцевали. А я стояла и думала. О заказах — двадцати трёх, которые надо закончить к лету. О Марте, Лизбет и Иоланте — как они справились. Как говорили с дамами. Как собирали заказы. Они выросли. За один вечер. Я видела это. И гордилась ими. По-настоящему.

Я думала об Эдварде. О том, как он стоял у колонны — смотрел на меня. Как не подходил. Как ждал. Я знала: он найдёт меня. Рано или поздно. Он не мог не найти. Потому что он ждал этого — весь вечер. Может быть, всю зиму. Может быть, дольше.

Я услышала шаги. Тихие, уверенные. Кто-то шёл в мою сторону — не танцуя, не разговаривая. Просто шёл. Я открыла глаза. Портьера чуть колыхнулась. И в полумраке, за тканью, я увидела его. Эдвард. Он стоял в двух шагах — в сером сюртуке, с бокалом в руке, который, кажется, уже не держал. Смотрел на меня. Молча.

— Найра Виктория, — сказал он тихо. — Я знал, что вы здесь.

Я посмотрела на него. В полумраке его лицо было другим — мягче, ближе. Не сдержанный наследник герцога. Просто мужчина. Который нашёл меня. За портьерой. В темноте. Где никто не видел.

— Как вы узнали? — спросила я.

— Я видел, как вы отошли. Пять минут назад. Вы стояли у окна, потом пошли сюда. Я ждал. Думал — может, вы хотите побыть одна. Но потом решил — нет. Не хочу ждать. Хочу подойти.

Он сделал шаг вперёд. Теперь нас разделяло гораздо меньше расстояния.

— Виктория, — сказал он. Просто — Виктория. Без «найры». Как тогда. В галерее. — Я не хотел ждать до конца бала. Я хотел сказать вам это сейчас. Пока мы одни. Пока никто не смотрит.

Я молчала. Сердце билось быстрее. Я чувствовала, как портьера касается моего плеча — тяжёлая, бархатная. Как музыка где-то далеко — приглушённая, чужая. Как темнота вокруг — мягкая, тёплая. И как он стоит — близко. Ближе, чем позволяли правила. Ближе, чем было прилично. Но мне было всё равно. Потому что я хотела, чтобы он стоял ещё ближе.

— Я приеду весной, — сказал он. — В замок. Как обещал. Но я хотел сказать вам это раньше. Чтобы вы знали. Чтобы вы ждали. Чтобы вы не думали, что я забыл.

— Я не думала, — сказала я. — Я знала.

Он улыбнулся — чуть-чуть. Потом взял мою руку. Не для поцелуя. Просто взял. Как тогда. В галерее. Подержал. Согрел.

— Виктория, — сказал он тихо. — Я хочу быть рядом. Не как гость. Не как друг. Как… — он замолчал, подбирая слово. — Как тот, кто вам не мешает. Кто рядом. С кем можно молчать. Кому можно доверять. Я не прошу ничего. Я просто хочу, чтобы вы знали: я есть. И я никуда не уйду.

Я смотрела на него. На его тёмные глаза. На его спокойное лицо. На его руку, которая держала мою. И чувствовала, как что-то внутри меня — то, что я держала запертым все это время, — оттаивает. Медленно. По чуть-чуть. Но оттаивает.

— Эдвард, — сказала я. — Я не знаю, что будет. Я не знаю, готова ли. Я привыкла быть одна. Я не умею… — я поискала слово. — Не умею пускать кого-то. Близко.

— Я знаю, — сказал он. — Я не тороплю.

— Но, — сказала я, — я рада, что вы нашли меня. Здесь. За портьерой. Я рада, что вы не стали ждать.

Эдвард помолчал, прежде чем ответить. Портьера чуть колыхалась от сквозняка, и в полумраке его лицо казалось старше — усталым. Он всё ещё держал мою руку, но теперь чуть крепче.

— Виктория, — сказал он тихо. — Я должен сказать вам. Зима была тяжёлой.

Я посмотрела на него. Не перебивала.

— Мы все трое болели, — продолжил он. — Я, Ричард и отец. Началось в январе. Сначала думали — простуда. Потом — хуже. Жар, кашель, слабость. Лекарь сказал, что это та же болезнь, что ходила по деревням. Мы лежали три недели. Ричард поправился первым — он молодой, сильный. Я — вторым. А отец… — он замолчал. Потом сказал: — Отец до сих пор не поправился.