Феодал. Том 3 (СИ) - Рэд Илья

— Вы пытаетесь меня оскорбить этими сальными догадками? Вот так вы хотите нести баронский титул, попрекать честь и достоинство обычных людей? — не сдавался Болдырев, но сказанное мной сильно задело его, он покраснел от злобы, а карандаш во время реплики сломался пополам.

— При чëм тут «сальные догадки»? Каждому в этом зале известно, насколько дорого нам обходится содержание наших прелестных дам. Это я и хотел подчеркнуть. Понятия не имею, в чëм вы меня обвиняете, — простодушно возразил я, но послание сработало, этот тип прикусил язык.

Я сел обратно и налил себе стакан воды.

— Откуда ты его знаешь? — нагнувшись ко мне, тихо спросила Троекурская.

— Это всë моя магия, — подмигнул я ей.

— Очень остроумно, но впредь, пожалуйста, не надо вступать в полемику с залом. Присяжным такое не нравится. Не хватало ещë получить славу скандалиста. Не усложняй мне работу, если хочешь выйти отсюда солидным землевладельцем.

— Всë-всë, буду пай-мальчиком, — заверил я еë, Марина, правда, не особо поверила, но смирилась с тем, что есть.

Выкрики не прекратились. Эти ребята отлично отрабатывали дополнительное жалование. У всех преданность к моему отцу на уровне пятнашки — вот и расчехлили из зубастой кобуры свои шершавые языки. Каждое острое словцо должно было оправдать затраты барона.

— Владимир Денисович, а правда ли, что ваше «блестящее» образование вам дал беглый маг, объявленный в розыск Синодом?

Ого, и до Аластора докопались. Жаль, его никто не искал, но не суть — главное ведь очернить оппонента перед присяжными.

— Вы требуете половину владений, но что вы дали роду Черноярских, кроме позора? Поговаривают, ваш старший брат готов вызвать вас на дуэль за оскорбление семьи.

Я почувствовал под столом, как рука Марины обхватила мою, но сама она даже не повернула головы, продолжая смотреть перед собой.

«Хотел бы я посмотреть на своего братца в качестве дуэлянта».

На этот выкрик отреагировали, как ни странно, люди отца. Журналюге дали сигнал, чтобы в эту степь вообще не лез, иначе голову открутят. Всем было известно, что Фенечка мне не ровня. Если раздуется эта истерия с дуэлью, придётся ведь в самом деле отвечать за слова, а оно Денису Юрьевичу ох как не надо. Я ведь сыночка любимого растопчу, как таракана — потом от позора не отмоешься.

Стоявший в дверях пристав быстро подобрался и отворил их, но до того, как он выкрикнул свою реплику, прозвучал последний вопрос от неизвестного мне газетчика.

— Ожесточило ли вас убийство вашей матери, Елены Беленькой?

Я резко подскочил со своего места, обернувшись в сторону трибуны, откуда прозвучал этот вопрос, но говоривший чудесным образом растворился в толпе.

«Кто? Кто это сказал? Какое ещё убийство?»

Моё сердце бешено заколотилось, а внутри всё напряглось как струна. Одно за другим посыпались детские воспоминания, но раньше трёхлетнего возраста я не мог прорваться — как будто пелена какая-то. При этом повторюсь: бог наделил меня отличной памятью, которая порой выхватывала такие детали из детства, что диву даёшься, как они сохранились, спустя такое количество времени. Но до трëх лет маячил самый настоящий барьер.

«Что тогда произошло на самом деле?»

Мне всё время рассказывали, что мать, как только разрешилась мной, сразу отошла в мир иной, но… Но я никогда не подвергал сомнению эту информацию! Почему? Почему я первым же делом не проверил, кто она такая, когда появилась возможность?

— Всем встать, суд идёт! — выкрикнул пристав, как раз после того, как я вскочил со стула.

Остальные тоже последовали моему примеру, и в зал заседания прошёл статный мужчина с коротким мотком бакенбардов и длинным греческим носом.

— Прошу всех садиться.

Я опустился на стул, получив обеспокоенных взгляд Троекурской, и нахмурился, продолжая рассуждать над услышанным.

«Какой смысл было мне врать или это тоже провокация? Нет, не похоже на враньё. Наоборот, мне бы тыкали убийством мамы при любой возможности. Особенно дети… Но Фенечка и Алёна ни разу об этом не упоминали… Выходит, они тоже были не в курсе».

Судья объявил заседание открытым, назвал своё имя, номер дела и его суть. Потом секретарь разродился докладом, кто из вызванных лиц явился, а кто нет.

— Встань, — прошептала мне Марина.

— А, что? — я повернулся к ней и заметил, как судья смотрит на меня исподлобья.

Повертев головой, я увидел, что окружающие тоже не сводят с меня глаз, и поступил, как просила адвокат.

— Истец, подтвердите свою личность. Назовите полностью ваши фамилию, имя, отчество, дату и место рождения.

— Кхм, — я кашлянул, застыв на месте, но после затянувшейся паузы взял себя в руки и твёрдо произнёс. — Я Черноярский Владимир Денисович, родился в 1796 году, 13 числа месяца апреля, в городе Ростове.

Мне разъяснили мои права и попросили сесть, то же самое произошло и с ответчиком. Мой отец коротко ответил на вопрос судьи и подтвердил, что понимает весь оглашëнный ему список. Потом раздался торжественный стук молоточком и прозвучали следующие слова.

— Слушается дело по иску бастарда Владимира Черноярского к барону Дмитрию Черноярскому о признании прав на половину феодального владения и баронского титула. Слово предоставляется истцу.

Я нагнулся к Троекурской, придержав её за локоть, и прошептал:

— Сейчас ты должна поверить мне на слово. Куплены два человека: баронская вдова и капитан гвардии. Остальные кристально чисты.

— Ты уверен?

— На тысячу процентов.

— Вам нужно время на совещание? — строго поинтересовался судья.

— Нет, Ваша честь, — ответила девушка, соображая на ходу. — Я готова.

Марина встала за кафедру для прений, оттуда окинула взглядом аудиторию, посмотрела на сложенную рядом папку с бумагами и, кивнув сама себе, начала своë выступление.

— Милостивый суд, госпожа присяжные! Сегодня мы с вами будем вершить правосудие. Но прежде чем обратиться к статьям закона и сухим параграфам, я попрошу вас вернуться к его основе — к совести. Ибо дело, которое вам предстоит разрешить — это не спор о земельных наделах. Это даже не спор о титуле. Это дело о том, что значит быть отцом. И что значит — быть сыном.

Она вставила небольшую паузу, позволяя её словам повиснуть в воздухе.

— Вам будут предоставлены документы. Вам будут говорить о традициях, о святости рода и о почтении к родителям. И я попрошу вас за каждым этим громким словом увидеть простую, человеческую историю. Историю мальчика, которому едва исполнилось четыре года.

Она демонстративно повернулась ко мне, на мгновение встретившись взглядом, а потом обратилась к присяжным.

— Что вы делали в четыре года? Вас, наверное, баловали няньки, учили буквам, оберегали от сквозняков и страшных сказок. А этого мальчика в четыре года… вывезли из отчего дома и оставили в лесном хуторе. Не для закалки. Не для обучения. Его оставили там, как оставляют вещь, которая не вписывается в интерьер…

Адвокат моего отца, Аристарх Маркович, вклинился с ледяной вежливостью, не вставая с места.

— Протестую, Ваша честь. Госпожа Троекурская подменяет факты эмоциональными метафорами, рассчитанными на жалость, а не на разум. «Вещь», «щенок» — это риторика площади, а не зала суда. Требую призвать её к порядку и обязать придерживаться установленных фактов.

Судья обратился к Марине без особой теплоты.

— Протест частично удовлетворён. Госпожа Троекурская, воздержитесь от излишне образных сравнений. Продолжайте.

Ничуть не растерявшись, Марина спокойно кивнула судье, а затем обратилась к присяжным. Ей тон стал хладнокровным и неумолимым.

— Хорошо. Оставим в стороне щенков. Обратимся к фактам, как того требует мой уважаемый оппонент. Факт первый: В возрасте четырёх лет Владимир Черноярский был изгнан из родового имения. Факт второй: местом его проживания до совершеннолетия стал изолированный лесной хутор. Факт третий: никаких документов, свидетельствующих о наличии приставленных к нему педагогов, врачей или гувернёров ответчиком предоставлено не было.