Феодал. Том 3 (СИ) - Рэд Илья

— Мой доверитель, барон Денис Юрьевич Черноярский — человек долга и чести. Столкнувшись с трудным обстоятельством — рождением незаконнорождённого сына — он не отвернулся от ребёнка. Нет. Он проявил высшую степень ответственности и христианского милосердия. Он не «выбросил» его, как тут с пафосом вещают. Он обеспечил ему кров, пропитание и, что важнее всего, семью. Настоящую, пусть и простую семью, вдали от городских интриг и соблазнов.

На этом моменте Аристарх Маркович повернулся к судье, и его голос стал твёрдым и формальным.

— Ваша честь, в опровержении голословных обвинений во «враждебности» и «изгнании», я вызываю для дачи свидетельских показаний людей, которые на протяжении многих лет были для истца самыми близкими. Людей, которых он в детстве называл матерью и отцом. Я вызываю приёмных родителей Владимира Черноярского: Гаврилу и Анфису Колотовых, подданных моего доверителя, исправно нёсших свою службу в лесном хуторе.

Глава 9

Суд

Вся защитная стратегия адвоката Кривцова строилась вокруг моей дискредитации. Вылить как можно больше грязи, заставить всех сомневаться и выставить некомпетентным дураком.

Я собирался сепарироваться от рода ещё до смерти его главы. Это редкая ситуация, но возможная, к тому же я ещё и бастард. В Российской империи любой ребёнок, рождённый от главы, имел право взять штурвал рода в свои руки. Это уже внутриродовые разборки.

Однако отделение — крайняя мера, и её старались избегать, задобрив или запугав инициатора. Все свои — можно же договориться. В 99% случаев все разговоры о дроблении феода — это набивание себе цены, чтобы урвать побольше привилегий и денег, но вот этот оставшийся 1% сильно рисковал, идя до конца. И вот почему.

Оставшись без рода, человек терял защиту. То есть вчерашние родственники могли силой отобрать то, что тебе передал суд. А дальше — изгнание в лучшем случае или домашний арест до самой старости. Такая себе перспектива.

Любой аристократ вправе объявить новенькому войну, взять в плен, сделать из него посмешище и т.д.

Без заложенного фундамента отделение от рода означало отсроченное самоубийство. Я же в глазах общественности собрал сенсационную комбинацию: будучи бастардом, предъявил свои требования ещё при жизни отца. Неудивительно, что сегодня столько много народа в суде, как внутри, так и снаружи. Все не поместились.

Через зал пробежала лёгкая суета, все оживились, чтобы получше рассмотреть вошедшую пожилую супружескую пару. Знакомая тяжёлая челюсть приёмного отца сразу бросалась в глаза. Я всегда почему-то обращал внимание именно на неё, а также на пучившиеся при общении со мной глаза. Будто ещё чуть-чуть и он лопнет от злобы.

Матушка и вовсе старалась ко мне не подходить. Стоило сесть за стол, как она прокатывала в мою сторону тарелку с едой, как какому-то животному. Небрежно и постоянно цыкая.

Если кто-то отдыхал дома, меня всегда выгоняли гулять, либо наоборот. Спал я всегда «на выселках»: либо в конюшне, либо в сарае. Первый год, как сейчас помню, мёрз нещадно. Как я пережил зиму — не знаю, думаю только благодаря парочке дворовых кошек, что приходили согревать меня.

Как вы уже, наверное, поняли, я был предоставлен сам себе и бродил, где заблагорассудится. Деревенские тоже не баловали вниманием. Ребятня, завидев бастарда, либо убегала, либо закидывала шишками, а иногда и камни в ход шли. Редко когда подпускали к себе.

Так что единственным моим развлечением было бродить по лесу. Там я и напоролся на путешествовавшего Аластора, и жизнь приобрела совсем другие оттенки.

Он меня, можно сказать, социализировал. Построил дом на отдалении от хутора и забрал к себе. Спустя год-два остальным пришлось признать моё существование, и общение как с приёмными родителями, так и с крестьянами смягчилось.

«Но не настолько, чтобы доверять друг другу».

Мне было плевать на этих людей, и я до сих пор не мог понять, как они могли так поступить со мной. Да что там со мной — ни один ребёнок недостоин такого равнодушия и жестокости!

Я принял решение уйти оттуда и обойтись без мести — это излишняя злопамятность. Пусть себе живут как жили, а в моей памяти они не заслужили места. Иногда только из-за этого я жалел, что плохо забываю события.

Оба седые опекуны, тем не менее, сохранили здоровье и крепко стояли на ногах. Гаврила Борисович вёл свою сжавшуюся супругу под локоть. Приёмная матушка боялась глядеть по сторонам и смотрела только себе под ноги, иногда бросая пугливый взгляд на величественного судью и строгих присяжных. Они казались ей всемогущими существами, повелевающими судьбами простых смертных. Само место, обстановка и церемониал вызывали в ней благоговейный трепет перед судом.

Аристарх Маркович приблизился к чете, как ангел, снизошедший до несчастных угнетённых, и прикрыл своими крыльями правосудия. Тьфу ты. Поэтичненько, но именно с такой помпой он и играл на публику.

— Не волнуйтесь, Гаврила, Анфиса — сюда проходите. Вот, пожалуйста, присаживайтесь. Ответьте честно, как подобает добрым христианам: разве барон не поручил вам растить Владимира с любовью и заботой, как своего собственного сына?

Оставив робкую жену, Гаврила вышел к трибуне, нахмурился, кашлянул в кулак и высоко поднял голову, как будто оборонялся против всего зала.

— Так точно, ваше благородие. Присылали регулярно… И на пропитание, и на одежду.

— Ваша честь, разрешите представить суду расписки о регулярных денежных вспоможениях на имя Гаврилы Колотова, — подойдя к столу, адвокат ловко смахнул нужную толстую папочку и торжественно передал её судье. — Итак, средства выделялись. А как вы сами относились к мальчику? Пытались ли вы его пригреть, воспитать?

— Как же, мы люди простые, богобоязненные… Грех дитятко в обиде держать. Мы и кормили, и поили…

— Но что-то пошло не так, не правда ли? — его голос приобрёл сочувствующие доверительные интонации. — Мальчик был… Особенным? С ним трудно было находиться рядом?

Марина мгновенно встала.

— Протестую, Ваша честь! — звонким чётким словесным ударом отрезала она. — Господин Кривцов наводит свидетелей на откровенно субъективные и не имеющие отношения к делу домыслы. Понятия «особенный» или «трудно находиться рядом» не являются юридическими фактами и не могут служить доказательством или опровержением враждебности. Это не более чем догадки, рассчитанные на запугивание присяжных и увод их от сути дела. Требую снять вопрос, а ответ — признать недопустимым.

Судья задумался, погладив тыльной стороной ладони по своим бакенбардам. Он посмотрел на Аристарха Марковича, давая ему слово для возражения, на что тот немедленно пустился в объяснения с лёгкой, почти снисходительной улыбкой.

— Ваша честь, как раз наоборот. Мы устанавливаем контекст, без которого все «факты» моей уважаемой коллеги предстают в искажённом свете. Мы исследуем не «домыслы», а причины, по которым добросовестные исполнители воли барона были вынуждены действовать именно так, а не иначе.

— У вас будут какие-то существенные доказательства? — уточнил судья.

— Конечно, Ваша честь, до этого непременно дойдёт.

После некоторых раздумий нам было сказано.

— Протест отклонён. Свидетель может ответить на вопрос. Продолжайте, господин Кривцов, но предупреждаю — без подкрепления фактами я применю к стороне защиты штрафные санкции.

— Спасибо, Ваша честь. Вернёмся к мальчику, мы говорили про его «особенности», — напомнил адвокат моему приёмному отцу.

Мы встретились с ним взглядом, и он отвёл глаза в сторону. Мне показалось, что с некоторым испугом. Это проскочило на долю секунды.

«Почему он боится меня?»

— Ваше благородие, да, он какой-то всегда сам не свой был! Ребёнок вроде, но такая тоска от него идёт, иногда тревога, а иной раз ужас. На душу так накатывает, прости Господи. Мы думали в него бесы вселились, молились за него.

Защитник Черноярского-старшего повернулся к присяжным.

— Выходит, нечто, что не поддаётся объяснению, заставляло этих добропорядочных людей боятся собственного подопечного.