Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей

Удружил адъютант! На следующей тренировке по арене его гонять буду до потери сознания. Буду заставлять отжиматься, бегать, прыгать и ползать, пока он не взмолится о пощаде. А потом заставлю все повторить — просто чтобы он запомнил, что бывает с теми, кто оставляет своего князя в неловкой ситуации.

Тишина, наступившая после ухода Алексея, была оглушительной. Я слышал только потрескивание дров в камине, едва различимый шелест портьер от сквозняка и собственное дыхание — слишком частое, выдающее волнение.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Лада, крепче сжав мои пальцы.

— Неплохо, — я рывком сел на кровати, высвободив ладонь из ее руки.

Движение далось с трудом — голова закружилась, а перед глазами поплыли темные пятна. Комната качнулась, накренилась, словно палуба корабля в шторм. Но я заставил себя выпрямиться, заставил себя посмотреть ей в глаза. Не как больной — как князь. Не как бывший любовник — как человек, который принял решение и намерен его придерживаться.

— Снова готов к ратным подвигам!

Это была ложь. Очевидная, неуклюжая ложь. Я был слаб. Любой из присутствовавших на собрании князей мог бы сейчас прийти и убить меня голыми руками — и я не смог бы оказать ни малейшего сопротивления.

— Ты избегаешь меня, — тихо сказала Лада и отвела взгляд. — С того самого дня, как мы вернулись с Игр. Избегаешь встреч, избегаешь разговоров, избегаешь даже смотреть в мою сторону. Я чувствую это. Чувствую, как ты напрягаешься каждый раз, когда я вхожу в комнату. Как отводишь взгляд. Как находишь любой предлог, чтобы уйти.

Ее голос звучал ровно, почти безэмоционально, но я слышал в нем скрытую боль. Боль, которую она пыталась спрятать за маской спокойствия. Боль, которую я причинил ей своим молчанием, своим отчуждением, своим трусливым бегством от разговора, который следовало провести много недель назад.

Она замолчала и глубоко вздохнула — словно собиралась с духом перед прыжком в пропасть. Словно готовилась произнести слова, которые могут все изменить. Или все разрушить.

— Если хочешь, я уеду домой прямо сейчас⁈

Я надеялся уйти от этого разговора. Надеялся отложить его на потом — на завтра, на неделю, на месяц, на вечность. Не потому, что он был мне неприятен или я боялся услышать правду. Наоборот — я боялся правды, которую мог высказать сам.

Я помнил, как хорошо нам было вдвоем на Играх. Помнил ее губы — мягкие и требовательные. Волосы, пахнущие лесными травами. Помнил ее кожу — светящуюся в лунном свете, когда мы ласкали друг друга на берегу ручья. Помнил тихие стоны, что срывались с ее губ, помнил ее пальцы, впивавшиеся в спину и оставлявшие следы, которые потом саднили приятной болью.

Я помнило все — каждый изгиб ее тела, каждый вздох, каждое прикосновение. Каждую ночь, проведенную вместе. Каждое утро, когда я просыпался с ее головой на моем плече в подвале Крепости.

Я боялся, что не сдержусь. Боялся, что сделаю то, чего делать не следует. Боялся, что предам Забаву — так же, как Лада когда-то предала меня.

— Твой контракт еще не закончился, — ответил я, стараясь, чтобы мои слова звучали холодно и равнодушно. — Ты целительница на службе Псковского княжества. Мы нуждаемся в твоих услугах.

Слова были правильными. Слова были разумными. Слова были именно теми, какие следовало произнести. Но они обжигали горло, словно расплавленный свинец. Каждое слово было ложью — не по форме, но по сути.

— Я виновата перед тобой, — Лада повернулась ко мне, и в ее глазах блеснули слезы.

Она больше не пыталась их сдерживать, и слезы потекли по щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже.

— Виновата и знаю это. Я предала тебя тогда, с Тульским. Я должна была рассказать все, должна была объяснить, почему я это сделала, что чувствовала, о чем думала…

— Я не хочу ворошить прошлое! — перебил ее я, и мои слова прозвучали резче, чем я рассчитывал.

Голос сорвался на крик — неожиданно для меня самого. Вся боль, которую я копил эти месяцы, вся обида, все разочарование — все это выплеснулось наружу в один миг.

— Не хочу взаимных претензий и объяснений — все, что случилось на Играх, останется на Играх! Так гласит традиция! Так будет и с нами!

Я замолчал, тяжело дыша. Сердце колотилось как сумасшедшее, а руки дрожали — не от слабости, а от напряжения. От усилия, которое требовалось, чтобы не притянуть ее к себе прямо сейчас. Чтобы не зарыться лицом в ее волосы. Чтобы не сказать то, что рвалось из груди.

— Я любила и люблю только тебя, Олег! Только тебя — с того самого момента, как увидела в первый раз. Ты был живым и настоящим! Не холодным расчетливым выживальщиком, не безжалостным убийцей, не сломанной куклой, механически выполняющей приказы… Ты был человеком — со всеми своими слабостями, страхами и сомнениями. Я полюбила тебя за это, и это чувство будет со мной всегда!

Меня бросило в жар, потому что Лада говорила искренне. Я чувствовал это даже без рунной силы. В ее голосе не было фальши, притворства или попытки манипулировать.

Я должен сказать, что люблю другую. Должен. Обязан. Это единственный честный выход. Должен прекратить этот разговор. Должен выбраться из треклятой кровати и заняться делами!

Я не смог выдавить из себя ни слова, и дело было не в похоти. Дело было не в том, что у меня уже месяц не было женщины. Я не смог сказать это девушке, которая любила меня. Девушке, которую любил я. Все еще любил.

Мне везет на целительниц. Или не везет — как посмотреть, но каждое лечение заканчивалось сексом. Почти каждое, если не считать мою бывшую жену. Почти сексом, если считать за таковой то, что делала со мной сестра Императора.

Лада продолжала молча смотреть мне в глаза, а по ее щекам текли слезы. Крупные, тяжелые капли срывались с подбородка и падали на одеяло. Ее губы дрожали, а руки сжимали мои пальцы так крепко, словно боялись потерять навсегда.

Как известно, все мужики думают удом. Оказалось, что я — не исключение, хотя всегда считал иначе. Всегда думал, что я другой, особенный, способный контролировать свои желания.

Самонадеянный идиот!

Я мягко привлек Ладу к себе и поцеловал ее в соленые губы.

Глава 8

Неудобные прописные истины

Псковский Кремль был прекрасен — особенно та его часть, которая оставалась закрытой для туристов и праздных зевак, стекавшихся сюда со всех концов Империи, чтобы прикоснуться к истории и сделать бесчисленные фотографии на фоне старинных зданий.

Снег покрывал землю толстым ковром, под которым угадывались очертания дорожек и клумб, спящих до весны. Он искрился под бледным зимним солнцем, едва пробивавшимся сквозь тонкую пелену облаков, мириадами крошечных бриллиантов и скрипел под ногами так громко, что этот звук казался неприличным в царившей вокруг торжественной тишине.

Вековые сосны и ели возвышались над заснеженными дорожками внутреннего парка темно-зелеными колоннами. Их мохнатые лапы, отягощенные снегом, склонялись к земле в почтительном поклоне, словно приветствуя нового хозяина этих земель — меня.

Воздух был чистым, морозным, колючим — он обжигал легкие при каждом вдохе, проникая глубоко внутрь, и превращал дыхание в облачка белого пара, которые тут же рассеивались в прозрачном воздухе. Мороз пощипывал щеки и нос, заставляя кровь быстрее бежать по венам.

Время от времени ветер — холодный северный ветер, несущий с собой запах близкой метели — стряхивал с ветвей белые шапки, и тогда снежная пыль медленно оседала вниз, переливаясь в скупых солнечных лучах всеми оттенками радуги.

Но вся эта красота не радовала ни меня, ни старого князя Волховского, медленно шагавшего рядом со мной по еще нетронутому снегу, — его шаги были неуверенными, осторожными, как у человека, который боится упасть и сломать свои старые кости, позабыв о множестве рун, мерцающих на его левом запястье.

Мы оба не выспались, и это было заметно невооруженным глазом. Я — из-за любовного марафона с Ладой, который закончился лишь под утро, когда первые серые лучи рассвета начали пробиваться сквозь тяжелые бархатные портьеры спальни. А старик, судя по темным кругам под глазами и нездоровой желтизне кожи, похожей на старый пергамент — из-за тяжких раздумий, которые не давали ему покоя всю ночь напролет.