Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей

Впрочем, мы покинули жарко натопленный княжеский дворец не для того, чтобы любоваться зимними красотами или дышать свежим, морозным воздухом. Нас интересовало уединение и отсутствие стен, у которых, как известно, всегда есть уши.

— Яблочко от яблони, — тихо сказал Волховский и перебросил трость из правой руки в левую.

Его голос прозвучал неожиданно громко в морозной тишине, эхом отразившись от заснеженных стен, и я вздрогнул, выныривая из омута собственных мыслей. Мысли эти были мрачными — о прошлом, которое невозможно изменить, о настоящем, которое давит непосильным грузом, и о будущем, которое пугает своей неопределенностью.

— Этими словами провожали твой уход почти все князья, — продолжил он, не глядя на меня. — Задачу ты выполнил на отлично — они решили, что ты копия почившего в огне князя Псковского. Точная копия — от холодного взгляда до манеры говорить, от показной жестокости до демонстративного хладнокровия перед лицом смерти.

Я остановился посреди заснеженной дорожки и посмотрел старику в глаза. Его взгляд был усталым, но острым — как лезвие клинка, который слишком долго пролежал без дела, но не утратил своей смертоносности. В этих выцветших голубых радужках я видел отражение своего собственного страха — страха перед тем, кем могу стать.

— А на самом деле? — спросил я, и в моем голосе прозвучало больше желания услышать правду, чем следовало показывать постороннему человеку. — Что вы видите, когда смотрите на меня?

Волховский усмехнулся — криво, одним уголком рта, и эта усмешка сделала его морщинистое лицо похожим на маску грустного скомороха. Застывшее на нем выражении можно было трактовать и как насмешку над моей наивностью, и как одобрение еще живущей во мне человечности.

— На самом деле тебе до него далеко — ты пока щенок супротив матерого волкодава, — ответил старик. — Молодой, горячий и неопытный. Ты еще не научился скрывать свои чувства так, как это делал твой отец — я читаю все твои эмоции, словно открытую книгу. Не научился убивать без сожаления, без того, чтобы потом лежать без сна и думать о том, что сделал. Не научился предавать без угрызений совести, без той тяжести в груди, которая преследует тебя днем и ночью.

Он помолчал, не отводя взгляд от моих глаз, а затем добавил с неожиданной теплотой в голосе.

— Но задатки, безусловно, неплохи! Ты показал, что способен быть жестоким, когда требуют обстоятельства, и принимать трудные решения. Это немало для человека твоих лет и больше, чем могут многие правители, просидевшие на тронах десятилетия.

Старый интриган дал ответ на мой вопрос, но это были лишь общие слова. Наверняка он догадывался — не мог не догадываться, что походить на своего биологического отца я хотел бы в последнюю очередь. Человек, который хладнокровно вырезал мою семью на его же глазах, не мог служить для меня примером для подражания.

— Они тебя боятся, Олег, — сказал Волховский, взял меня под руку сухой старческой ладонью, покрытой пигментными пятнами, и мы продолжили наш путь по заснеженной дорожке внутреннего парка.

Его хватка была железной, и мне казалось, что я чувствую жар его рун, проникающий мне под кожу через несколько слоев толстой шерстяной ткани.

— Боятся, но не настолько, чтобы забыть об интригах и борьбе за власть, — продолжил Волховский, и в его голосе появились менторские нотки. — Страх — чувство переменчивое, ненадежное, как погода в марте. Сегодня они боятся тебя, а завтра — кого-то другого. Страх нужно постоянно поддерживать, постоянно напоминая о себе, постоянно подкрепляя свой образ. Иначе он выветривается, как запах духов, оставляя после себя лишь смутное воспоминание и растущую смелость. Прилюдное отсечение головы этого незадачливого идиота — лишь первый шаг на пути твоего становления в качестве полноправного правителя. Первый и, надеюсь, не последний. Ты показал, что готов применять силу. Теперь нужно показать, что ты готов применять ее со смыслом.

— А каким должен быть второй шаг? — спросил я, когда молчание затянулось и стало почти невыносимым.

— Спасение городка одного из твоих данников от Тварей из Прорыва, например, — предложил он тоном учителя, объясняющего нерадивому ученику прописные истины. — Выйди против них лично, с мечом в руке, плечом к плечу с его воинами. Покажи, что ты не только умеешь рубить головы жадным до власти, но и способен защитить людей от настоящей угрозы. Князья должны не только бояться тебя, но и уважать!

Волховский остановился и повернулся ко мне. Его выцветшие голубые глаза буравили меня с такой силой, словно пытались проникнуть в самые потаенные уголки души, чтобы прочитать все мои тайные и явные намерения.

— Страх — хороший фундамент, но на нем одном далеко не уедешь, — его голос стал тише, проникновеннее. — Страх порождает ненависть, а ненависть рано или поздно находит выход в кинжале, направленном в спину темной ночью, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Но если подданные будут знать, что их господин готов защитить их от любой беды, готов встать между ними и Тварями, что рвутся из Прорывов, готов пролить собственную кровь ради их спасения — они будут служить не из страха, а из благодарности. А благодарность, Олег, — куда более надежный союзник, чем страх. Благодарность не превращается в ненависть и не точит кинжалы.

В словах старика была правда — горькая, циничная, но неоспоримая, проверенная столетиями человеческой истории. Князь Псковский, мой биологический отец, правил железной рукой и не знал пощады к врагам. Его боялись, боялись до дрожи в коленях, до ночных кошмаров, но и ненавидели всей душой. И когда пришел его час, когда я собственноручно отрубил ему голову в подвале этого самого Кремля, никто не встал на его защиту. Никто не оплакал его смерть. Его подданные вздохнули с облегчением, узнав, что тиран больше не будет отравлять их жизни своей жестокостью, и явились по первому моему зову, чтобы принять мою власть либо взять ее в свои руки.

Я не хотел такой судьбы. Не хотел, чтобы после моей смерти люди плевали на мою могилу и проклинали меня. Не хотел, чтобы мое имя стало синонимом тирании и беспощадности, чтобы матери пугали им непослушных детей.

— По-вашему, полноценный союзнический договор с распределением полномочий между Апостольным и зависимыми княжествами невозможен? — спросил я, хотя заранее знал ответ на этот вопрос, знал его так же ясно, как собственное потерянное имя.

Волховский лукаво улыбнулся — словно я сказал что-то невероятно наивное и оттого забавное, словно ребенок спросил, почему небо голубое.

— Ну, почему же, бумага стерпит все, — произнес он с той особой интонацией, которая превращает любое утверждение в свою противоположность. — Можно написать какие угодно красивые слова о равенстве и братстве, о взаимном уважении и справедливом распределении полномочий и финансов. Ты же изучал историю государства российского, как и мой непутевый правнук? А если изучал, то должен помнить, что такие союзы всегда распадались. Рано или поздно, но всегда — без единого исключения. А слишком демократичный апостольный князь отправлялся в погребальный костер в результате сомнительной смерти! Внезапная болезнь, несчастный случай на охоте или во время сражения с Тварями, отравление на пиру — способов избавиться от неудобного правителя придумано немало.

Он был прав, и я понимал это. Демократия и почти абсолютная княжеская власть несовместимы — как огонь и вода, как свет и тьма, как жизнь и смерть. Это аксиома политики.

— Только жесткая вертикаль и постоянная демонстрация силы? — спросил я, хотя это был скорее не вопрос, а констатация факта.

— Кнут и пряник — формула известна со времен твоего тезки по прозвищу Мудрый, — Волховский остановился, отпустил мой локоть и повернулся к старой ели, на ветвях которой недовольно цокала пушистая рыжая белка, потревоженная нашим присутствием.

Зверек смотрел на нас черными глазками-бусинками, в которых читались одновременно любопытство и настороженность — как у князей, еще недавно оценивающих меня во дворце. Его рыжий хвост мелко подрагивал от напряжения, распушившись на морозе, а цепкие лапки крепко держались за промерзшую кору, готовые в любой момент унести своего хозяина прочь от потенциальной опасности.