Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей

Я хотел возразить — сказать, что не собираюсь бездействовать, что не намерен мириться с существующим порядком вещей, что готов бороться за справедливость и за память тех, кого потерял. Но слова застряли в горле, когда я вспомнил Веславу.

— Веславе выжить не удалось, — я не удержался от едкого замечания.

Мой голос прозвучал резче, чем я намеревался. В нем была горечь, злость и обвинение — хотя я сам не понимал, кого именно обвиняю. Императора? Убийц? Систему власти? Самого себя за то, что не смог ее защитить?

— Это и есть главный показатель того, что система дала трещину, — Волховский кивнул, словно я сказал именно то, что он ожидал услышать.

Его голос был спокойным, почти безэмоциональным — как у врача, констатирующего надвигающуюся смерть пациента, которого он пытался спасти, но проиграл битву с болезнью.

— Убийство княгини Псковской на глазах у всех — это не просто преступление. Не просто трагедия. Это вызов. Это послание всей Империи. Это знак того, что кто-то чувствует себя достаточно сильным, чтобы бросить вызов самому Императору. Чтобы показать всем, что самодержец не всесилен, что его защита — иллюзия, что никто не может чувствовать себя в безопасности!

Мы медленно двинулись дальше по дорожке. В словах старого князя была своя логика — страшная и беспощадная. Тот, кто отдал приказ убить Веславу, знал, что смертельно рискует. Знал, и все равно пошел на это — значит, выгода от убийства перевешивала все риски.

— Кто заинтересован в ее смерти? — спросил я, уже в который раз пытаясь собрать кусочки головоломки в единую картину.

— Не знаю, вариантов много, — ответил старик, пожав плечами. — В любом случае признания, которые Тайный Сыск вытянет под пытками, не будут стоить ровным счетом ничего. Тот, кто стоит за убийством, позаботился о том, чтобы исполнители не знали заказчика. Они могут назвать любое имя — и это будет путь, который уведет следствие в сторону. Ложный след, по которому можно бегать годами, пока настоящий убийца будет смеяться над бессилием сыщиков, а затем, получив власть, уничтожит их самих.

Старик замолчал, и несколько секунд мы шли в тишине, слушая, как скрипит снег под нашими ногами, а где-то вдалеке перекликаются вороны. Их хриплое карканье казалось зловещим предзнаменованием, пророчеством грядущих бед, траурным плачем по тем, кто еще не умер, но уже обречен.

— Веславу убили те, кто не хочет единения Новгородского и Псковского княжеств, это очевидно, — наконец произнес Волховский. — Твой брак с Веславой был политическим союзом, который укреплял связи между двумя крупнейшими Апостольными Родами. Союзом, который мог изменить расстановку сил во всей Империи. Кому-то этот союз был как кость в горле. Кто-то видел в нем угрозу своим интересам, влиянию и планам. С большой вероятностью уже в ближайшее время к тебе начнут свататься апостольные княжны. Одна за другой. Их родители будут предлагать тебе выгодные союзы, богатое приданое и политическую поддержку в любых начинаниях.

Волховский повернулся ко мне и посмотрел в глаза — пристально, не мигая, с выражением предельной серьезности.

— Родители одной из них — или всех сразу — и есть организаторы убийства Веславы, — закончил он.

Я почувствовал, как холод пробирается под одежду — но это был не мороз. Это был страх. Страх из-за осознания того, что я оказался в центре паутины, сотканной из лжи, предательства и смерти. Паутины, из которой невозможно выбраться, где каждое движение лишь сильнее затягивает липкую ловчую сеть.

Я вспомнил испуганное личико младшей сестры Веславы, которую Император объявил моей будущей женой.

— А если я откажу и объявлю, что помолвлен с дочерью Императора? — спросил я, хотя уже знал ответ и на этот вопрос.

Волховский посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором на этот раз не читалось жалости или сочувствия.

— Ты станешь следующей жертвой!

Глава 9

Грязные тайны

Кабинет Апостольного князя Псковского стоило разгромить уже только для того, чтобы ничего не напоминало о старом владельце. Я довершил начатое во время боя с Волховским в тот же вечер, и сделал это не из каприза или мальчишеского желания что-то сломать. Мне было нужно уничтожить вещественные напоминания о человеке, который уничтожил мою семью, который хладнокровно вырезал всех, кого я любил, а затем имел наглость называть меня своим сыном.

Кабинет преобразился до неузнаваемости. Вместо старой рухляди появилась современная мебель. Широкий стол из светлого дерева, лаконичный и функциональный, без излишней вычурности. Удобные кресла для посетителей, обитые черной кожей. Книжные шкафы со стеклянными дверцами, за которыми стояли не древние фолианты, а современные справочники и документы, отпечатанные типографским способом.

На пол постелили новые ковры — практичные, заглушающие звук шагов. Они были темно-серыми, с серебряным геометрическим узором, а не с неизменной весельной ладьей, плывущей по волнам. С потолка лился электрический свет, холодный и яркий, не оставляющий теней.

Я оставил лишь старое кресло — то самое, в котором сидели поколения Псковских князей до меня. Оставил не из сентиментальности и не из уважения к традициям — скорее как напоминание самому себе. Я дал себе зарок заменить его лишь тогда, когда почувствую, что реальная власть в княжестве полностью сосредоточена в моих руках.

Сидя в кресле, принадлежавшем человеку, которого я ненавидел всей душой, я буду помнить, что не все еще закончено. Что впереди — долгий путь. Что власть, доставшуюся такой дорогой ценой, еще предстоит укрепить, защитить и приумножить.

Я посмотрел на ярко освещенное лицо сидящего передо мной Ивана Федоровича Козельского и осознал, что в ярком электрическом свете он выглядит гораздо старше своих семидесяти трех лет.

Морщины на его лице казались глубже, чем при свечах, а пигментные пятна на висках и лбу проступили отчетливее. Седые волосы, аккуратно зачесанные назад, отливали не благородным серебром, а тусклой желтизной. Глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе казались блеклыми и выцветшими, словно из них вместе с годами вытекла сама жизнь.

Старик держался прямо. Его спина не сгибалась под тяжестью прожитых лет, плечи были развернуты, а руки — сложены на коленях с достоинством опытного царедворца, привыкшего часами ждать аудиенции у высокопоставленных особ.

Козельский не был красив даже в молодости. Узкое, вытянутое лицо с длинным носом и тонкими бескровными губами. Подбородок, уходящий в дряблую шею. Уши — большие, оттопыренные, с мясистыми мочками. Но в нем проявлялась особая порода, которую невозможно ни купить, ни подделать — порода человека, всю жизнь купавшегося во власти, испившего ее яд и выжившего.

— Я изучил записи Веславы, которые вы любезно мне передали, — начал я, перебирая на столе стопку ровно исписанных листов.

Почерк моей покойной жены был мелким и аккуратным, почти каллиграфическим — почерком человека, привыкшего к систематической работе с документами. Она вела эти записи в течение месяца, фиксируя каждый аспект управления княжеством, каждую значимую финансовую операцию, каждое кадровое решение. И чем глубже я погружался в них, тем яснее понимал, насколько сложным и запутанным был механизм власти, который мне предстояло себе подчинить.

— Записи оказались весьма познавательны, — продолжил я, откладывая бумаги в сторону. — И благодаря им я понял, что ошибался по поводу должности, которую вы занимали при моем…

Я поморщился, потому что едва не сказал «при моем отце». Фраза застряла в горле, словно горький ком желчи. Игорь Псковский не был мне отцом — был лишь тем, кто когда-то оплодотворил мою мать. Биологическим источником половины моих генов, не более того. Настоящим отцом я по-прежнему считал князя Изборского — человека, который меня вырастил, который учил держать меч и ездить верхом, который читал мне сказки на ночь и утирал слезы после бесконечных тренировочных боев.