Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей

— Вы были правой рукой Апостольного князя и фактически управляли администрацией княжества⁈ — торопливо закончил я.

Козельский выдержал мой взгляд. Его бледные веки за стеклами очков не дрогнули, губы не шелохнулись.

— Все так, мой князь, — старик уверенно кивнул. — Я служил Роду Псковских всю свою сознательную жизнь. Пятьдесят четыре года при дворе, если быть точным. Начинал мелким писцом в канцелярии при деде нынешнего… Простите, при деде покойного князя. Дослужился до управляющего при его отце. А при Игоре Владимировиче стал его правой рукой.

Он замолчал, ожидая моих следующих вопросов. В этом молчании не было ни подобострастия, ни вызова — лишь терпеливое ожидание. Козельский явно привык к такой манере общения с князьями: отвечать только на заданные вопросы, не болтать лишнего и держать язык за зубами. Ценное качество для человека его положения.

Я поднялся из скрипучего кресла и подошел к окну. За толстым стеклом открывался вид на внутренний двор Кремля — заснеженный, пустынный, освещенный лишь редкими фонарями.

— Давайте очертим круг ваших текущих обязанностей, — сказал я, не оборачиваясь. — Чтобы я понимал, кому отдавать приказы и кто будет нести ответственность за их исполнение.

Я услышал, как Козельский пошевелился в кресле — едва уловимое шуршание ткани о кожу.

— Мне подчиняются все гражданские службы княжества, — ответил он после недолгого раздумья. — Казначейство, суды, почта, дорожные службы, городские управы, сборщики податей и прочие. Все чиновники, от самого мелкого писца до городских голов, получают жалованье из моих рук и отчитываются передо мной. Военные, за исключением Императорской гвардии, всегда подчинялись только лично Апостольному князю.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Учитывая, что вы только приступили к управлению княжеством, — продолжил он тише и осторожнее, — я взял на себя смелость временно взять под контроль и их. Командиры дружины, начальники застав, коменданты крепостей — все они сейчас докладывают мне о состоянии дел и получают от меня приказы о распределении ресурсов и ротации личного состава.

Я резко обернулся. Козельский сидел неподвижно, но я заметил, как напряглись мышцы его шеи, как чуть сузились глаза за стеклами очков. Он ожидал вспышки моего гнева — и готовился ее принять.

— Иван Федорович, — спокойно произнес я, — я ценю любое проявление инициативы. Более того, я понимаю, что вы действовали из лучших побуждений, стараясь сохранить управляемость княжества в переходный период.

Я сделал паузу, глядя в глаза старику. Он не отводил взгляда, и в них мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Впредь прошу согласовывать такие действия со мной, — закончил я, позволив голосу стать тверже. — Военные силы княжества — слишком важный инструмент, чтобы им распоряжался кто-либо, кроме апостольного князя. Даже временно. Даже с самыми благими намерениями.

Козельский покорно склонил голову.

— Я понял, князь. Прошу прощения за самоуправство. Этого больше не повторится.

— Организуйте мне встречу с назначенным Императором воеводой, — распорядился я, возвращаясь к столу. — Хочу лично оценить состояние гарнизона и познакомиться с командирами.

— Будет исполнено, князь. Могу устроить аудиенцию завтра после полудня, если это вас устроит.

Я кивнул и опустился в скрипучее кресло.

— Итак, — произнес я, сложив руки на столе, — фактически вся власть в Псковском княжестве принадлежит вам?

Вопрос был провокационным. Любой другой на месте Козельского начал бы оправдываться, юлить и изворачиваться. Но старый царедворец излучал абсолютное спокойствие и даже позволил себе едва заметную улыбку.

— Власть принадлежит вам, мой князь, — невозмутимо возразил он. — Я лишь инструмент. Надежный проводник вашей воли, не более того. Каждое мое решение озвучивалось от имени Апостольного князя и во исполнение его распоряжений. Теперь — от вашего имени и во исполнение ваших распоряжений.

Хороший ответ, правильный. Слова опытного царедворца, который понимает, что власть — это не только возможность отдавать приказы, но и ответственность за их последствия. Козельский умело перекладывал эту ответственность на князей, сохраняя за собой реальные рычаги управления.

— А чем занимается тиун и его многочисленные подчиненные? — спросил я, меняя тему на менее скользкую.

По записям Веславы выходило, что тиун — официальный глава княжеской администрации — был не более чем декоративной фигурой. Человеком, который подписывал бумаги и произносил речи на официальных церемониях. Но мне хотелось услышать это от самого Козельского.

— Выполняют мои распоряжения, — ответил старик, и на сей раз позволил себе улыбнуться чуть шире. — Точнее, ваши приказы, транслированные мной, — поправился он, склонив голову. — Тиун — достойный человек, исполнительный и преданный. Но он не обременен излишней инициативностью.

Я хмыкнул. Козельский не скрывал цинизма, но это был здоровый, практичный цинизм человека, много лет варившегося в котле придворных интриг. Он не пытался казаться лучше, чем был, не прятался за красивыми словами. И это вызывало определенное уважение.

— Вече, нужно полагать, тоже в ваших руках? — задал я следующий вопрос, хотя уже знал ответ.

Народное собрание Пскова — древний институт, уходящий корнями во времена, когда князей выбирали криком, а не наследовали престол по праву крови. Формально Вече сохраняло немалые полномочия: утверждало важнейшие законы, одобряло военные походы, могло даже изгнать неугодного князя. На практике…

— Да, все под нашим контролем, князь, — подтвердил Козельский, выделив слово «нашим». — Вам не о чем беспокоиться. После убийства князя Коложского мы сможем провести практически любое решение. Вече напугано. Народные представители наслышаны, как вы расправились с одним из сильнейших ариев княжества, и теперь дважды подумают, прежде чем перечить вашей воле.

Козельский полностью подтвердил выводы Веславы — от личности Псковского князя в гражданских делах не зависело почти ничего. Машина управления работала сама по себе, приводимая в движение незримыми шестеренками чиновничьего аппарата. Князь был нужен лишь как символ, как лицо, как точка приложения народного гнева или восхищения.

«Почти ничего», — мысленно возразил бы я Веславе, будь она жива. Князь мог начать войну или заключить мир. Мог казнить или миловать. Мог поднять подати до небес или обрушить их в пропасть. В критические моменты именно воля правителя определяла судьбу княжества, а вовсе не скрипучий механизм бюрократии.

— Перейдем к финансам, — сказал я, пододвигая к себе толстую папку с отчетами.

Козельский напрягся — едва заметно, но я уловил это движение. Его плечи чуть приподнялись, пальцы сжались крепче. Финансы были больной темой, и старик это понимал.

— Я изучил финансовые отчеты за последние годы, — продолжил я, раскрывая папку и перелистывая страницы. — Столбцы цифр, графики, диаграммы. Все очень красиво оформлено, Иван Федорович. Очень профессионально.

Я поднял взгляд на старика.

— Долг княжества перед Имперским банком стремительно растет⁈

— Да, князь, — Козельский кивнул. — Собираемых податей не хватает. Расходы на содержание дружины, на ремонт укреплений, на выплаты Империи, на содержание двора… Все это существенно превышает наши доходы. Мы закрываем дыру в бюджете с помощью займов. Каждый год занимаем все больше, чтобы погасить проценты по прошлым займам и покрыть текущие траты.

— А вместе с долгом растет наша зависимость от Новгородских, — закончил я за него.

Это была простая математика. Имперский банк контролировался столицей. Чем больше мы занимали, тем крепче становились невидимые цепи, привязывающие Псков к Новгороду. В какой-то момент долг станет настолько большим, что мы не сможем платить проценты, и тогда даже мнимая независимость княжества будет потеряна.

— Боюсь, что да, князь, — подтвердил Козельский со вздохом. — Это неудобная правда, о которой при дворе предпочитают не говорить вслух. Покойный князь… — старик осекся, вспомнив о моем отношении к любым упоминаниям Игоря Псковского. — Прошу прощения. Ваш предшественник избегал серьезного обсуждения финансовых проблем.