Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей

Козельский открыл было рот, чтобы возразить, но я прервал его энергичным жестом руки.

— Мы не просто выровняем процент дани, которую взимаем с князей, — пояснил я, позволив себе улыбнуться. — Мы сократим ее на одну десятую и тем самым купим лояльность большинства!

Я повторил еще раз по слогам, чтобы до старика дошел смысл моих слов.

— Боль-шинст-ва, Иван Федорович, а не шестерки самых пронырливых!

Козельский замер с открытым ртом. Его глаза расширились, и глубокие морщины на лбу собрались в гармошку. Он явно не ожидал такого поворота.

— Это нестандартное решение, — произнес он наконец.

— Именно поэтому и принимаю его, — кивнул я.

Логика была простой. Сейчас большинство князей платили повышенные подати и ненавидели меньшинство привилегированных. Если я просто выровняю ставки — привилегированные взбунтуются, а большинство не испытает благодарности, потому что для них ничего особо не изменится.

Если я одновременно снижу общую ставку податей, то большинство окажется в выигрыше и встанут на мою сторону, а меньшинство… Что ж, шестеро обиженных князей против семнадцати довольных — это соотношение, с которым можно работать.

— Князья ненавидели Псковского, — добавил я. — Все они. И те, кто платил много, и те, кто платил мало. Первые — за жадность. Вторые — за унижение, которому подвергались ради сохранения привилегий. Я не хочу, чтобы меня ненавидели. Я хочу, чтобы мне служили. А для этого нужно дать людям повод меня уважать.

Козельский смотрел на меня долго — несколько бесконечных секунд.

— Я подготовлю указ, — сказал он. — К завтрашнему утру он будет у вас на столе.

Я выждал несколько секунд, затем откинулся на спинку скрипучего кресла и перешел к теме, ради которой и затеял этот разговор.

— Финансовые и административные вопросы обсудим подробнее перед встречей с тиуном, — произнес я вкрадчивым тоном. — А сейчас давайте поговорим о другом.

Я внимательно посмотрел в глаза старику. Козельский напрягся — едва заметно, но я уловил это. Его плечи чуть приподнялись, пальцы нервно прижались к коленям, а носогубные складки стали глубже.

— Как сын Псковского, Всеволод, получил руну, не побывав на Играх Ариев?

— Боюсь, что ответ может вам не понравиться, — тихо ответил Козельский.

Он опустил взгляд на полированную столешницу моего нового стола. Отражение старика в лакированной поверхности было искаженным и размытым — как и правда, которую он собирался мне рассказать.

— Так давайте это проверим! — потребовал я.

Козельский молчал довольно долго. Я видел, как он борется с собой, как взвешивает слова, как решает, какую часть правды можно выдать, а какую — оставить при себе. Старый царедворец привык хранить секреты — это стало неотъемлемой частью его натуры.

— У нас есть надежный канал доставки Тварей с запада, — наконец произнес Козельский.

Его голос звучал глухо, словно доносился из глубокого колодца. Старик не смотрел на меня — его взгляд был прикован к столу

— Продолжайте, — сказал я ровным голосом.

Козельский тяжело вздохнул, поднял голову и посмотрел мне в глаза — впервые за эти несколько минут.

— Контрабандисты переправляют Тварей в Псков. За большие деньги, разумеется. Очень большие. Но для княжеского дома это посильная трата.

— Понимаю, — кивнул я. — Но убийства Твари для получения руны недостаточно, господин Козельский. Вы это знаете не хуже меня.

Это была азбучная истина, известная каждому арию с детства. Чтобы получить руну, недостаточно убить Тварь. Необходимо собственноручно убить ария. Как минимум — одного.

— Есть еще приговоренные к смерти арии и бастарды, — немного помолчав, ответил Козельский, и его голос прозвучал еще тише, почти неслышно. — Их всегда казнил лично князь или его приближенные. Это традиция, которой следует множество поколений Псковских…

Я удовлетворенно откинулся на мягкую спинку кресла и улыбнулся. Что-то подобное я услышать и ожидал. Записи Веславы намекали на существование «альтернативного способа» получения рун, но деталей не содержали. Теперь картина сложилась полностью.

— У вас в загашнике еще много тайн, о которых мне следует знать? — спросил я, усмехнувшись.

Козельский поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение — он явно ожидал бурной реакции на свои откровения.

— Немало, — признал старик. — Я служу этому дому пятьдесят четыре года, князь. За это время через мои руки прошло столько секретов, что из них можно составить целую библиотеку.

Он помолчал, собираясь с духом.

— Некоторые из этих секретов опасны. Настолько опасны, что их раскрытие может стоить головы и мне, и вам…

— Так выкладывайте же их все! — приказал я.

Глава 10

Арии не плачут

Тайные подземелья Псковского кремля располагались уровнем ниже камеры, в которую меня бросили после убийства моей семьи, и это была не самая отвратительная тайна из поведанных мне Козельским.

Старый слуга Рода откровенничал долго, и каждый следующий секрет был хуже предыдущего. Каждое откровение опускало планку человеческой подлости еще на одну ступень ниже. И с каждым словом старика я все отчетливее понимал, какие чудовища правило этим княжеством до меня.

Я тоже не был праведником. Не был и не претендовал на это звание. Праведники не выживают на Играх Ариев. Праведники не рубят головы врагам и не смотрят, как жизнь утекает из чужих глаз. Праведники не строят планов, подобных тому, что зрел в моей голове последние двое суток.

В подземелье было холодно. На каменных стенах проступали разводы влаги, а каменные же полы почернели от подозрительных потеков, напоминающих кровь. Воняло гнилью и мускусом — их не смогли выветрить ни годы, ни сквозняки, гулявшие по подземелью.

Мы с Алексеем Волховским шли по узкому коридору, по левую сторону которого располагались зарешеченные камеры. Стальные прутья в руку толщиной наводили на мысль, что содержали здесь не людей, а Тварей. Прутья были покрыты глубокими зарубками и царапинами — следами когтей, жвал и шипов существ, которые бились о них в бессильной ярости. Некоторые прутья были сильно деформированы — заточенные здесь существа обладали чудовищной силой.

Обычно Алекс болтал без умолку — это было его второй натурой после наглости. Он мог говорить о чем угодно — о погоде, о девчонках, о тонкостях фехтования и секретах приготовления медовухи, и делал это с таким невозмутимым видом, словно находился не в княжеском дворце, а на деревенской ярмарке.

Сейчас он молчал. Молчал и смотрел перед собой настороженными серыми глазами, в которых метались отблески факельного пламени. Его скулы заострились, а на виске бешено пульсировала вена. Он шел чуть позади меня — не рядом, как обычно, а именно позади и держал дистанцию, словно звериное чутье, подстегнутое древней кровью Волховских, нашептывало ему: «Будь осторожен!».

Алексей чувствовал надвигающуюся опасность — ощущал ее шестым чувством, но он не понимал, что источник этой опасности — не затхлая тьма подземелья, не призраки Тварей, некогда томившихся в этих камерах, а я.

Я ненавидел себя за то, что собирался сделать. Ненавидел, и все равно шел вперед, потому что другого пути не видел. Потому что мир, в котором мы жили, не оставлял места для сентиментальности и мягкотелости. Потому что арий без руны — это ходячая мишень, пустой сосуд, который любой враг может разбить одним ударом.

Узкий коридор закончился, и мы вышли в довольно большой квадратный зал, потолок которого терялся во тьме на расстоянии десятка метров от пола. По периметру были расположены скамьи, ярусами поднимающиеся вверх, — каменные ступени, стертые тысячами задниц зрителей, которые некогда собирались здесь, чтобы наблюдать за кровавыми зрелищами.

В центре зала стояла огромная круглая клетка. Ржавые прутья были еще толще, чем те, из которых были сварены решетки камер, потемневшие от времени и покрытые коричнево-серой коростой. Клетка была около двадцати шагов в диаметре и высилась на добрых четыре метра, смыкаясь наверху ажурным куполом. Дверь клетки была открыта — тяжелая, кованая, с массивным засовом, способным выдержать удар осадного тарана.